FAQ Поиск Пользователи Группы ФотоАльбом  Регистрация Войти и проверить личные сообщения Вход
Секреты успеха

 
Начать новую тему   Ответить на тему       Список форумов Forum.profintel.ru -> Экономика
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Atom
Майор


Репутация: 18    

Зарегистрирован: 01.12.2005
Сообщения: 841
Откуда: УрФУ

СообщениеДобавлено: Ср Ноя 28, 2007 7:30 pm    Заголовок сообщения: Секреты успеха Ответить с цитатой

Германия
Многолетняя стратегия развития, умеренность в расходах и готовность шаг за шагом идти к поставленной цели помогают средним частным компаниям Германии быть влиятельными игроками в глобальной экономике

Названия этих компаний мало кому известны. Их штаб-квартиры располагаются в крохотных провинциальных городках. Чаще всего там работает не больше пары сотен человек, а руководящий пост передается по наследству. Это неафишируемые чемпионы мировой экономики. Из своих провинциальных штаб-квартир они решают, сколько будут стоить ваши любимые сигареты и соберут ли в срок японские автомобилестроители вашу новую машину. О секретах успеха неизвестных лидеров мировой экономики корреспондент «Эксперта» расспросил владельцев и менеджеров частных немецких компаний.

Тайные спасители экономики
Экономика Германии держится на «тайных чемпионах» — сегодня это утверждение повторяется немецкими экономистами все чаще. «Тайные чемпионы», или hidden champions, как звучат такие предприятия на современном немецко-английском бизнес-сленге, — это компании среднего звена с годовым оборотом от 50 млн до 3 млрд евро. Их ежегодный рост, по данным консалтинговой компании McKinsey, в полтора раза превышает аналогичные показатели крупнейших немецких концернов и почти в два раза — показатели роста ВВП Германии.

Этих неизвестных лидеров бизнеса отличают не только высокие темпы роста, но и отменная живучесть. Немецкий экономист Херманн Зимон, в 1996 году первым введший в оборот термин «тайные чемпионы», с тех пор пристально следит за развитием этой сферы экономики. По данным возглавляемой им консалтинговой компании Simon-Kuchen & Partners, неизвестные лидеры втрое жизнеспособнее крупнейших немецких концернов. Так, из входивших в индекс DAX компаний за последние десять лет обанкротились или были поглощены конкурентами более трети, а среди «тайных чемпионов» доля исчезнувших с рынка брендов составила лишь 11%.

Весь мир в кармане
Немецкие неизвестные лидеры сегодня полностью или в большей степени контролируют самые разные отрасли мировой экономики — от производства машин для плетения синтетического волокна до поставок тележек для супермаркетов. Закуривая очередную сигарету или беря в руки красочный рекламный буклет, вы и не подозреваете, что с вероятностью, близкой к единице, создание этого товара было невозможным без участия известной лишь узкому кругу немецкой компании.

«Такие компании контролируют порой до 60–70 процентов мирового рынка в какой-то одной узкой нише, — говорит аналитик компании Deutsche Bank Research Вернер Бекер. — Один из главных секретов их успеха — необычайно высокий уровень постпродажного сервиса, очень тонкое понимание потребностей клиента. Всех “тайных чемпионов” отличает необыкновенная ориентированность на потребности клиента — ради удовлетворения запросов конкретного человека они готовы серьезно перерабатывать свои продукты. Именно этим они вчистую громят крупные компании-конкуренты».

Heidelberger Druckmaschinen — один из немецких «тайных чемпионов», сделавших ставку на постпродажный сервис и не прогадавших. Сегодня эта располагающаяся в Гейдельберге компания по производству офсетных печатных машин контролирует 40% мирового рынка офсетной печати и является крупнейшим предприятием в своей сфере. «По показателям оборота мы по крайней мере в два раза крупнее, чем любой наш конкурент. В любой сфере офсетной печати мы либо номер один, либо номер два в мире. Наша самая сильная сторона — всеобъемлющий сервис. По всему миру мы имеем 19 тысяч сотрудников, и из них 6 тысяч заняты в сервисе, в плановом техобслуживании, ремонте и так далее, — рассказывает пресс-секретарь Heidelberger Druckmaschinen Томас Фихтль. — Мы максимально оптимизировали диагностику машин. Сейчас первичную диагностику мы можем осуществлять дистанционно, посредством интернет-соединения с машиной. На основе первичного анализа техник, выезжающий на место, уже можно предположить, с какой проблемой столкнется клиент и как ее надо решать. Кроме того, мы создали систему складов по всему миру, в которых находятся наиболее ходовые запасные части. Нашим клиентам, где бы они ни находились, мы можем поставить практически любую необходимую деталь в течение 24 часов, а это опять же означает, что наши клиенты не несут убытков от простоя машин. Ни один наш конкурент не располагает ничем подобным. Единственные, кто сейчас пытается делать то же самое, — японцы, но и они далеки от нашего размаха».

Впрочем, Heidelberger Druckmaschinen лишь один из самых «известных неизвестных лидеров». Известность связана главным образом с тем, что это публичная компания, акции которой торгуются на бирже. В Германии же существуют сотни куда более скрытых от людских глаз предприятий, чья значимость для своего сектора экономики не менее высока. Например, мюнхенская компания Systec контролирует практически весь мировой рынок производства современных тележек для супермаркетов. После того как в 2000 году мюнхенцы поглотили своего конкурента Mercovend, а в 2002 году — Ungurean Service, Systec остался практически единственным игроком на мировом рынке.

Еще примеры. Располагающаяся в баденском городке Шванау компания Herrenknecht контролирует 40% мирового рынка производства проходческих щитов для туннельных работ. Ее щиты задействованы и в строительстве Московского метрополитена, и в возведении олимпийских комплексов к пекинской Олимпиаде. А в маленьком городке Ремшайд в федеральной земле Северный Рейн-Вестфалия находится компания Oerlikon Barmag, которой принадлежит более 40% мирового производства машин для создания синтетического волокна. В вестфальском городке Эннепеталь с населением немногим больше 30 тыс. человек есть компания Dorma, поставляющая автоматические стеклянные двери практически во все аэропорты мира, а также в правительственные здания — от Белого дома и Капитолия до здания администрации канцлера ФРГ и Кремля.

Двухсотлетнее лидерство
Провинциальность немецких «тайных чемпионов» имеет глубокие исторические корни, считает руководитель дрезденской консалтинговой компании ITMO Ханнелоре Шмидт: «Штаб-квартиры этих компаний располагаются в самой глубокой немецкой провинции. Во-первых, это им позволяет высокоразвитая инфраструктурная сеть страны. Во-вторых, провинция с ее очень качественными профессиональными учебными заведениями поставляет таким компаниям достаточно квалифицированных рабочих. В-третьих, еще во время Третьего рейха существовала специальная программа перевода немецких компаний в провинцию — сейчас бы мы сказали “программа поддержки инфраструктуры и предпринимательства в провинции”».

Впрочем, по мнению г-жи Шмидт, расположение в провинциальном городке иногда мешает таким компаниям наладить отношения с иностранными партнерами: «Я сама удостоверилась, как сложно “тайным чемпионам” убедить, например, русских партнеров в своей серьезности. Русские бизнесмены просто не понимают, как офис успешной компании может находиться в крохотном провинциальном городке: если ты настолько успешен, то почему сидишь в деревне?»

При входе в офис франкфуртской компании Glasbau Hahn, специализирующейся на производстве высококачественных витрин для музеев, сразу становится понятно, насколько далеко в прошлое простирается ее история. На почетном месте висит рекламный плакат, выпущенный в начале XIX века, а нынешний владелец компании Тилль Хан сидит в кабинете под портретами своих предков, возглавлявших дело. «Мой прапрадед основал Glasbau Hahn в 1836 году, и с тех пор мы стараемся удерживать лидирующие позиции», — с гордостью признается г-н Хан. В принципе семья Хан может гордиться своим вкладом в мировую историю и безо всякого стекольного производства. Отто Хан, двоюродный дедушка нынешнего владельца Glasbau Hahn, — нобелевский лауреат. Ему после войны, в 1944 году, была присуждена премия по химии за работы по расщеплению ядра атома урана в 1938 году. Однако именно стекольный бизнес остался главным семейным занятием, и об успехах своей семьи в этой сфере деятельности нынешний владелец компании рассказывает даже с большим воодушевлением, чем о Нобелевской премии деда: «Мы были первыми, кто сумел разработать технологию остекления помещений крупногабаритным стеклом. В 80−е годы в Германии, да и во всей Европе, появилась мода на строительство полностью стеклянных офисов, аэропортов, торговых центров. Но стекла высотой более четырех — четырех с половиной метров практически невозможно было устанавливать обычным способом: слишком велики нагрузки на материал, стекла просто ломались при перемещениях. А для застекления этих помещений были необходимы стекла высотой в пять, шесть, десять метров. И тогда мы придумали использовать специальные гидравлические системы с вакуумными присосками, позволяющие равномерно распределять нагрузку. После этого мы смогли предлагать клиентам услуги по остеклению офисов стеклами высотой до 11 метров — это был мировой рекорд».

Впрочем, настоящим мировым лидером Glasbau Hahn стала в другой сфере. Сегодня франкфуртская компания производит до 40% высококачественных витрин, стоящих в лучших музеях мира — Лувре, Британском музее, Эрмитаже. «Наши витрины имеют коэффициент вентилируемости 0,1 — это значит, что за сутки внутри витрины меняется не более 0,1 объема воздуха. Таких показателей не достигает ни один наш конкурент. Когда музеи обмениваются своими коллекциями, почти всегда одно из главных условий для получения ценных экспонатов — наличие в музее витрины Glasbau Hahn. Так что если музей хочет принимать у себя именитые выставки, ему приходится покупать наши витрины», — заключает Тилль Хан. На золотую жилу производства витрин набрел еще его отец. «Мой отец был настоящий гений, я всю жизнь учился у него, как мог, — рассказывает нынешний владелец Glasbau Hahn, переворачивая страницы иллюстрированного рекламного альбома своей компании, изданного еще во время войны. — Он еще до войны в 1935 году понял, что витрины можно собирать исключительно на клею, без металлических рамок вокруг стекол. Тогда это был настоящий прорыв. Практически невидимые, они не заслоняли экспонат от зрителя. Цельностеклянные витрины сразу же завоевали публику и остаются наиболее популярным типом витрин до сих пор».

Немецкий секрет
Впрочем, не все «тайные чемпионы» имеют такую давнюю историю, как Glasbau Hahn. «Около 60 процентов таких компаний были основаны в послевоенные годы, в 60–70−х годах. Это объясняется двумя причинами. Во-первых, в немцах тогда было сильно желание выбраться из послевоенной разрухи. Во-вторых, рабочая сила тогда была очень дешева, а конкуренция, в том числе глобальная — низка», — говорит Андреас Мёллендорф, партнер консалтинговой компании Moellendorf & Partners. Именно поэтому большинство теневых лидеров мировой экономики — именно немецкие компании. Согласно подсчетам аналитиков компании McKinsey Юргена Мефферта и Хольгера Кляйна, выпустивших в этом году книгу «ДНК мировых лидеров» — исследование, посвященное внутренним механизмам появления «тайных чемпионов», — около 80% таких компаний находятся в Германии, Австрии и немецкоязычной Швейцарии. Причем подавляющее большинство из этих 80% — немецкие, как правило, семейные предприятия.

«Основателями таких компаний двигала простая мотивация — поскорей отстроить страну, выбраться из послевоенной нищеты. А поскольку немецкий рынок капитала тогда был в зачаточном состоянии, неудивительно, что единственной опорой для них были их родственники и наемные работники, которые становились практически членами семьи. Именно поэтому большинство немецких “тайных чемпионов” семейные компании», — считает Вернер Бекер из Deutsche Bank Research. Ему вторит Андреас Мёллендорф: «Подавляющее большинство “тайных чемпионов” — семейные компании. Они специализируются на узких нишах и там выступают непререкаемыми авторитетами. Они очень часто располагаются в небольших провинциальных городах, очень привязаны к своему месторасположению и как работодатели крайне важны для своего региона, населенного пункта. Помимо этого, они очень амбициозны и экспортно ориентированы». Именно семейное управление считает в большинстве случаев залогом успеха «тайных чемпионов» и Ханнелоре Шмидт из ITMO, видящая в этом удачное стечение исторических обстоятельств и проявление характерных черт немецкого менталитета. «Немецкий средний бизнес обладает своей особенной философией. Он ставит во главу угла такие ценности, как сдержанность, экономность, инициативность и гибкость, — перечисляет г-жа Шмидт. — Устойчивость развития и долгосрочное планирование тоже высоко ценятся. В немецких семейных компаниях, особенно где руководит уже второе или третье поколение собственников, все эти черты выражены наиболее ярко».

Немецкие семейные компании, работающие в самых разных сферах бизнеса, имеют на удивление схожие взгляды на то, что хорошо в бизнесе и что плохо. Одна из ключевых добродетелей — отказ от кредитов и, как следствие, полная независимость от кредиторов и инвесторов. «На нас не висит ни цента долгов. Мы никогда ни разу не брали кредит в банке», — говорит Тилль Хан, и под этими словами готов подписаться практически каждый его коллега.

«Мы не публикуем квартальных отчетов. Наши конкуренты не знают точных цифр о наших размерах — и это хорошо», — называет вторую добродетель этого мира Рольф Бекманн, управляющий компании Gedore, мирового лидера в производстве столярных и слесарных инструментов.

Ключи от провинции
Компания по производству рабочих инструментов Gedore — идеальный пример немецкого «тайного чемпиона», чья штаб-квартира и основное производство находится в глубокой немецкой провинции. Gedore располагается в маленьком городке Ремшайд в полусотне километрах от Кельна и Дюссельдорфа. Компания была основана в 1919 году братьями Довидат, которые недолго думая собрали ее название из первых слогов фразы «Братья Довидат, Ремшайд». Сегодня Gedore — европейский производитель номер один гаечных ключей, молотков, отверток и прочих рабочих принадлежностей.

«В Ремшайде мы работаем со сталью уже больше ста лет — здесь это у всех в крови. Наш регион называют гористой страной, здесь всегда было много водяных мельниц, а потом и водяных кузниц. Здесь сотни лет ковали и шлифовали металл, делали ножи, пилы, ключи и все остальное. Соседний Рурский район поставлял сталь, так что это естественное развитие региона», — говорит Рольф Бекманн.

Бекманн работает на компанию уже 43 года. Впрочем, сам он предпочитает измерять срок службы поколениями хозяев фирмы. «Я работаю уже на третье поколение семьи Довидат и, если ничего не случится, поработаю и на четвертое — сын нынешней владелицы вот-вот должен стать членом правления», — с явным удовлетворением сообщает Рольф Бекманн. Сорок три года — слишком большой срок на одном месте даже для консервативной Германии, где частая смена работы не особо приветствуется, но в семейном предприятии, привыкшем измерять время поколениями, это еще один показатель незаменимости сотрудника.

«Семейное предприятие означает эффективное единоличное управление, — отмечает достоинства такой организации Рольф Бекманн. — Это в совете директоров крупного концерна постоянно побеждает то одна, то другая группа влияния. А здесь последнее слово всегда за владельцем. И хотя решению предшествует обсуждение, но “да” и “нет” всегда окончательны. Кроме того, в семейной компании путь до руководства всегда короткий — руководитель сидит в соседнем с производственным цехом здании. Вообще, у нас совершенно другая философия отношения с работниками, многие наши рабочие уже третье поколение трудятся на заводе. Например, дед был токарем, дочь работала в бухгалтерии, а внук снова стоит у молота. Наша владелица сама знает этих людей с детства, потому что она выросла внутри компании, постоянно сидела в кабинете отца и наблюдала за тем, как он работает. Поверьте, это создает совершенно другие отношения внутри компании. Рабочие уважают начальство, потому что знают, что оно разделяет все тяготы, переживаемые компанией, и начальство уважает рабочих, потому что знает — это рабочий стоит смену у молота. И это рабочий в прямом смысле слова гнет целый день свою спину, и это рабочий к пятидесяти годам находится в совершенно другом физическом состоянии, нежели менеджер. Именно поэтому многие рабочие до сих пор живут в домах, которые построила компания, и компания поддерживает значительную социальную инфраструктуру. Мы — одна большая семья».

Близость руководства к производству действительно ощущается в Gedore. Пока мы сидим в конференц-зале, в соседнем здании вовсю работает тяжелый молот — и его методичный стук отчетливо отдается в просторном помещении.

Ловушки роста
В офисе Gedore отчетливо ощущается и то, насколько глобальна деятельность немецких «тайных чемпионов», планируемая в крохотных провинциальных городках. По стенам конференц-зала Gedore развешены сотни образцов самых различных инструментов, одни отвертки представлены в десятках вариантах. Такая вариативность обусловлена доводкой инструментов под конкретный рынок, поясняет Рольф Бекманн: «Чтобы продавать инструменты по всему миру, надо знать массу местных традиций. Например, одной только формы ударной части молотка в мире существует не меньше десяти разных вариантов — английская, немецкая, бельгийская и так далее. И клиент покупает только тот молоток, к которому привык с детства — все остальные он воспринимает как неправильные. То же касается и других инструментов. В Бразилии, например, принята совершенно иная форма плоскогубцев, нежели в Европе. В США, а также в Азии гаечные ключи обязательно должны быть блестящими и хромированными — иначе их не купят. А в Европе, наоборот, предпочитают гаечные ключи из матовой, чуть шершавой стали, чтобы не скользили в руке».

Постоянная ориентация на меняющиеся запросы клиента и последовательная реализация стратегии роста, намеченной руководством компаний на десятилетия вперед, — еще одна составная часть успеха «тайных чемпионов». Стратегия роста у всех примерно схожа — для укрепления своего технологического преимущества они стараются максимально заполнить нишу, в которой добились лидерства, при этом не выйдя за ее пределы на чужую территорию, где могут столкнуться с более успешным конкурентом.

«Последний мощный период роста нашей компании начался в 90−х годах, — рассказывает Рольф Бекманн. — С начала 90−х мы активно скупали компании, производившие инструменты, которые мы сами не производили, например динамометрические ключи, чтобы сделать предлагаемый нами спектр товаров более полным. Так мы расширили ассортимент наших продуктов с семи тысяч до двенадцати тысяч наименований. Вообще, это очевидная тенденция: клиент хочет покупать как можно больше инструментов из одних рук. Между тем мы сознательно отказались от электроприборов — дрелей, электроотверток и прочего. Этот рынок и так заполнен всевозможными производителями, в том числе очень качественными, и нам на нем совершенно нечего делать».

Схожей практики придерживается и Heidelberger Druckmaschinen, хотя эта компания и не может считаться классическим примером «тайного чемпиона» — она не семейное предприятие, а акционерное общество, чьи акции торгуются на бирже. Стратегия развития Heidelberger Druckmaschinen, основанной еще в 1850 году, тоже в стремлении максимально заполнить свою нишу, отказавшись при этом от выхода за ее пределы.

«Ни один из наших конкурентов не предлагает клиентам то, что предлагаем мы, — комплексные решения плюс круглосуточный сервис. Мы целенаправленно работали над тем, чтобы отличаться от конкурентов именно этим. В последние годы активно скупали компании, специализировавшиеся на предоставлении смежных услуг. Ни один наш конкурент не предлагает такого широкого набора решений — у них просто не было денег, чтобы скупить столько сопутствующих бизнесов, — говорит пресс-секретарь Heidelberger Druckmaschinen Томас Фихтль. — Зато теперь мы можем предлагать клиентам комплексные решения. Это значит, мы продаем не только саму печатную машину, но и программное обеспечение для организации печати, а также машины для последующей обработки продукции: для вальцовки, брошюрирования и так далее. Для наших клиентов это крайне важно, ведь 80 процентов наших покупателей — мелкие типографии, в которых работает до двадцати сотрудников. Им было очень неудобно заключать договоры на поставку сразу с несколькими производителями, а потом подгонять элементы друг к другу. И мы взяли все их заботы на себя».

Классический пример «тайного чемпиона», поддавшегося искушению излишнего роста, — компания Grundig. «Grundig был классическим “тайным чемпионом”, — рассказывает Андреас Мёллендроф, — пока его основатель Макс Грюндиг не потерял ключевое преимущество — компактность. Компания выросла до гиганта, но не сумела при этом стать лидером среди гигантов. Конкурировать с крупными концернами ей было уже не под силу. Она стала слишком большой и проиграла».

Противоположным примером, по мнению Андреаса Мёллендорфа, выступает компания Sennheiser, производящая высококачественные профессиональные микрофоны и наушники. «Разумеется, эту марку знают куда хуже, чем Sony или тот же Grundig, — размышляет Мёллендорф. — Однако радиостанциям или звукозаписывающим компаниям Sennheiser известна, они работают с ее микрофонами и наушниками. Собственно, поэтому “тайные чемпионы” и являются тайными — они работают в B2B, а не в B2C».

Дыхание Китая
Сегодня одна из основных угроз благополучию «тайных чемпионов» — растущая китайская конкуренция. «Если наш набор инструментов стоит 200 евро, а аналогичный набор китайских инструментов — 29 евро, то понятно, что многие клиенты предпочтут китайскую продукцию. Ценовое давление очень велико, и наш единственный противовес ему — высокое качество. Мы производим инструменты только из высококачественной стали. Мы отлично знаем производителей стали, у которых покупаем, знаем, откуда она происходит, знаем состав до мельчайших деталей — следовательно, знаем, как ее обрабатывать, чтобы она показала свои лучшие качества. Это и отличает нас от дешевых китайских производителей. С другой стороны, я не думаю, что китайская проблема так уж страшна. В 70−е годы все боялись дешевой японской продукции, но с течением времени японские товары стали дорогими. Думаю, то же произойдет и с китайцами. Другое дело, что нам надо постоянно думать над тем, как сделать наше производство более эффективным — а пути оптимизации есть всегда. Постоянно появляются новые материалы, новые способы управления, новые технологии обработки, главное — не стоять на месте», — считает Рольф Бекманн из Gedore.

Согласен с ним и Тилль Хан: «Хотя китайцы в последнее время и производят витрины, которые на первый взгляд почти не отличаются от наших, но по качеству они все равно существенно хуже. Эту разницу отмечают даже сами китайские музеи: у нас они предпочитают закупать около 20 процентов витрин, для самых ценных экспонатов, а остальные 80 процентов — у местных производителей. Но китайские производители быстро учатся и, я уверен, через несколько лет поднимут свое качество. Поэтому единственный выход для нас — оставаться самым передовым предприятием в отрасли».

Впрочем, Китай не только потенциальный конкурент для неизвестных лидеров, но и самый растущий рынок сбыта продукции. Особенно рад китайским покупателям Рихард Бауэр, председатель совета директоров гамбургской компании Hauni Maschinenbau, бесспорного мирового лидера в производстве машин для табачной промышленности. Сегодня Hauni Maschinenbau контролирует около 33% мирового рынка машин для подготовки табака, более 70% мирового рынка машин для производства сигарет и 90% мирового рынка машин для производства сигаретных фильтров. И именно Китай с его стремительно растущим спросом на сигареты становится главным рынком для продукции Hauni Maschinenbau. «Главная угроза для нас сегодня не конкуренты, а тенденция развития рынка, — делится мыслями Рихард Бауэр. — В 2006 году мировой рынок потребления сигарет упал на 2,7 процента. В некоторых странах, например в Италии, падение было просто катастрофическим — до 12 процентов. Разумеется, где-то наблюдается рост, например, на Украине рост потребления составил 6 процентов, в России — 2,5. Поэтому одна из основных задач, стоящих перед нами, — укрепить позиции на самых перспективных и массовых рынках, в первую очередь в Китае».

Необъятный китайский рынок остается для немецких компаний одной из самых вожделенных целей. Когда Томас Фихтль из Heidelberger Druckmaschinen говорит о Китае, у загораются глаза: «Это огромный рынок с фантастическими перспективами роста. Сравните сами: в Германии 11 тысяч типографий, а в Китае — 100 тысяч. При этом в Германии расходы на коммерческую печать, то есть на печать упаковок, буклетов, плакатов, составляет 300–400 евро на человека, а в Китае всего 2–5 евро! Понятно, что с ростом экономического благосостояния населения эта сумма будет увеличиваться фантастическими темпами. Ведь как только люди начинают больше зарабатывать, они начинают больше тратить, покупать товары в красочных упаковках — а это наш рынок. Я думаю, что все ближайшие годы в Китае наш рынок ожидает рост, превышающий 10 процентов в год. С другой стороны, мы понимаем, что для Китая некоторые возможности наших машин просто не нужны. К примеру, наши машины, ориентированные на типографии в странах с дорогой рабочей силой, оборудованы сложными системами управления, позволяющими одному работнику с помощью консоли в виде жидкокристаллического экрана управлять всей машиной. Для Китая это не нужно: во-первых, здесь не надо экономить на рабочей силе, а во-вторых, рабочие могут просто не справиться с таким сложным интерфейсом. Поэтому мы разработали специальную серию упрощенных машин для китайского рынка и продаем ее под своей торговой маркой, но только в Китае».

Технологический отрыв
Впрочем, даже для захвата неприхотливого китайского рынка немецким компаниям приходится постоянно улучшать свою продукцию. «Если мы перестанем вкладываться в новые технологические разработки, то мгновенно потерям свое преимущество. Это верно и для китайского рынка», — рассуждает Рихард Бауэр из Hauni Maschinenbau. «Исследования и разработки — одно из главных направлений нашей работы, — соглашается Томас Фихтль из Heidelberger Druckmaschinen. — По всему миру в наших научных центрах работает полторы тысячи человек, это почти 8 процентов всех наших сотрудников. Кроме того, мы очень много инвестируем в обучение персонала: ежегодно мы обучаем около двухсот человек, которые проходят курсы длительностью до полугода. У нас есть академия печати, в которой мы готовим как менеджеров, так и технических специалистов».

Огромные расходы на инновации — отличительная черта немецких «тайных чемпионов». Согласно подсчетам McKinsey, успехи в завоевании новых рынков прямо пропорциональны доле расходов компании на исследовательские работы. Кто больше инвестирует в исследования, тот более успешен в захвате иностранных рынков сбыта.

«В нашей компании только на исследования тратится более 10 процентов оборота», — говорит Рихард Бауэр. То, что Hauni Maschinenbau способна тратить такие огромные деньги на закрепление технологического преимущества над конкурентами, объясняется особой формой собственности компании. Hauni Maschinenbau даже не семейная компания, она принадлежит некоммерческому фонду Koerber Stiftung. Фонд, как и компанию, основал в свое время Курт Кёрбер, после смерти основателя в 1992 году Hauni Maschinenbau перешла в полную собственность фонда. Теперь ежегодно Hauni Maschinenbau отчисляет в фонд определенную сумму, установленную в завещании Кёрбера, — эти деньги идут на поддержку науки. Оставшиеся средства инвестируются в расширение производства. «То, что мы принадлежим фонду, — наша величайшая удача. Доля прибыли, которую мы отчисляем в фонд, ничтожна по сравнению с суммами, которые другие компании выплачивают акционерам или владельцам. Поэтому у нас остаются колоссальные средства на расширение производства и на технологические исследования», — резюмирует Рихард Бауэр.

Постоянное вложение огромных средств в технологические инновации — неизбежное условие, чтобы продукция оставалась привлекательной. Сохранение в качестве основного места производства Германии ведет за собой неминуемое удорожание производства — успешно сохранять в таком положении свое лидерство можно лишь в том случае, если предлагаемая клиенту продукция на голову превосходит предложения конкурентов.

«Сохранять привлекательность нашей продукции можно, только постоянно повышая производительность наших машин, для этого нужно постоянно внедрять что-то новое, — рассуждает Рихард Бауэр. — Мы всегда смотрим на проблемы глазами клиента. Например, какие главные вопросы встают перед производителем сигарет, когда он обрабатывает табачный лист? Главное для него — уменьшение потерь при резке. Потери возникают, когда часть листа превращается в пыль, когда лист слеживается и так далее. Поэтому мы разрабатываем новые технологии резки, чтобы меньше табака превращалось в пыль. Плюс к тому мы первые, кто смог разработать специальную технологию сушки, приводящую к так называемому взрыву табака. Высушиваемые листья раздуваются, как попкорн, а это значит, что для наполнения одной сигареты нужно уже гораздо меньше табака. Или возьмите нашу новую машину Protos M8. Она производит больше сигарет с меньшим количеством брака, для ее обслуживания нужно меньше персонала. Ее очень легко перенастроить на выпуск другого типа сигарет. Если раньше для перенастройки требовалось порой до нескольких дней, то для Protos M8 — несколько минут. Только такие машины могут эффективно продаваться на сегодняшнем рынке».

«Высокая цена наших витрин обуславливается нашими высокими расходами на поддержание качества. Но я лучше потеряю заказ, чем снижу цену, снижу качество и, как следствие, продам клиенту товар, который его не удовлетворит», — признается Тилль Хан.

Дорогая родина
Сохранение производства в Германии означает для «тайных чемпионов» не только минусы удорожания производства, но и плюсы более эффективного развития. «Немецкие работники отличаются особым стремлением к внедрению инноваций. Они постоянно пытаются понять, как можно улучшить процесс производства. Именно благодаря идеям рабочих у нас так много патентов, — признается член совета директоров компании Emitec Йоахим Дирингер. — Кроме того, перевод производства в дешевую страну далеко не всегда означает серьезную экономию. Например, на наших немецких заводах ежегодный оборот на одного работника составляет 500 тысяч евро. На нашем же индийском заводе этот показатель значительно ниже».

Emitec специализируется на автомобильных катализаторах, а также сажевых фильтрах, устанавливаемых на выхлопные системы как легковых, так и грузовых автомобилей. Компания, 50% долей которой принадлежат Siemens VDO, а еще 50% — британской GKN, контролирует 20% мирового рынка сажевых фильтров. Ее успех во многом объясняется удачно выбранным временем вхождения на рынок. Emitec была основана в 1998 году, то есть за несколько лет до того, как установка сажевых фильтров и катализаторов на автомобили стала обычным делом не только для европейских автопроизводителей. Другой козырь Emitec — разработанные ею металлические фильтры не требуют замены даже после нескольких сотен тысяч километров пробега, что существенно снижает расходы на их эксплуатацию.

«Несколько лет назад в России никто не мог и представить себе, что в стране будут выпускаться машины, соответствующие европейским экологическим нормам, а сегодня это реальность. И мы поставляем наши фильтры для “Лада-Калина” так же, как и для Maserati. В будущем рынок нашей продукции будет только расти — ведь все больше стран ужесточают требования к экологическим параметрам автомобилей», — с удовлетворением констатирует Йоахим Дирингер.

Впрочем, дорожающий евро все больше осложняет «тайным чемпионам» конкуренцию на рынках США и Азии. «Разумеется, глобализация нашего сбыта поставила нас в прямую зависимость от курса доллара. Как только доллар падает, мы тут же это замечаем», — признается Тилль Хан.

Однако, по мнению аналитиков McKinsey, немецкие компании в состоянии выдержать удар дорожающего евро. Жертвами падения доллара станут не они, а их итальянские коллеги, специализировавшиеся на экспорте недорогой нелюксовой продукции. Юрген Мефферт и Хольгер Кляйн приводят пример итальянских компаний, поставлявших на рынок недорогие машины для производства синтетического волокна. Главное конкурентное преимущество итальянцев — относительно высокое качество при невысокой цене — было сведено на нет ростом евро, что привело к резкому падению продаж. Немецкие же компании, прочно удерживающие высококачественный сегмент, в гораздо меньшей степени затронуты колебаниями курсов валют.

«Цена никогда не была сильной стороной “тайных чемпионов”. Эти компании привыкли выигрывать за счет качества, так что сейчас они продолжают играть на привычном им поле. Кроме того, их клиенты прекрасно понимают, в чем разница между недорогим азиатским товаром и дорогим немецким, — часто даже многократная разница в цене не может сделать дешевый аналог более привлекательным для покупателя», — поясняет Андреас Мёллендорф.

Поэтому перспектива наступления тяжелых времен не особенно пугает «тайных чемпионов». Большинство подобных компаний имеют колоссальный запас прочности, обусловленный их статусом семейных предприятий, не зависимых ни от акционеров, ни от кредиторов. Только такие «тайные чемпионы» могут позволить себе мириться с ежеквартальными убытками или с тем, что какое-то зарубежное представительство никак не может выйти на уровень рентабельности, — конечно, если считают, что выбранный путь развития стратегически верен. Ведь в конце концов речь идет о том, чтобы твой правнук управлял основанной тобой компанией, сидя под галереей семейных портретов.
http://www.expert.ru/printissues/expert/2007/44/uspeh_pod_grifom_sekretno/

_________________
Let it be.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Atom
Майор


Репутация: 18    

Зарегистрирован: 01.12.2005
Сообщения: 841
Откуда: УрФУ

СообщениеДобавлено: Чт Авг 02, 2012 10:20 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Мир на пороге новых времен
Автор Хазин Михаил Леонидович

Мир на пороге новых временСегодня мир стоит перед принципиальным, радикальным сломом. По силе и размаху он неизмеримо превосходит сломы 1917 и 1991 годов, поскольку в тех случаях были известны и даже, в некотором смысле, привычны идеи, в рамках которых шли изменения. Ныне нет ни языка описания, ни альтернативных идей.

Последний раз в истории такая ситуация сложилась в Европе в XVI—XVII веках, когда после более чем тысячи лет христианства начался жесточайший слом в идеологии и экономике феодализма. Это было крайне тяжелое время, и не дай Бог, чтобы оно повторилось. Чтобы этого избежать, необходимо еще до того, как перемены разрушат все защитные цивилизационные механизмы, предложить новые идеи, не менее цивилизационные по масштабу. Но они пока не найдены.

В чем же суть начавшихся на наших глазах перемен?

Главная проблема современности — в том, что исчерпан механизм, который обеспечивал экономическое развитие человечества в течение нескольких сотен лет.

Рождение технологических зон
Современная модель развития, которую сейчас именуют “научно-техническим прогрессом”, оформилась в XVII—XVIII веках в Западной Европе после “ценностной революции” XVI—XVII веков, отменившей господствовавший более тысячи лет запрет на ростовщичество. Разумеется, как и всякий библейский запрет, он не соблюдался полностью, но в системе экономических взаимоотношений в целом ссудный процент не использовался. Там, где он применялся почти легально — в торговых республиках типа Венеции или Генуи, — он играл, скорее, роль страхового взноса. Собственно производственные процессы строились на цеховых принципах, при которых и объем, и технологии, и номенклатура производства были жестко ограничены.

Не буду сейчас обсуждать причины появления капитализма (то есть капитала как источника прибыли за счет ссудного процента), но обращу внимание читателя на одно принципиальное обстоятельство: с его возникновением появилась серьезная проблема — куда девать полученный продукт?

Не секрет, что позднеантичная мануфактура обеспечивала довольно высокую производительность труда — уж точно, выше, чем средневековое цеховое производство. Однако, вопреки тезисам Маркса, она уступила свое место менее производительному феодализму. Почему? А дело в том, что у мануфактур того времени не было рынков сбыта, рабовладельческое общество просто не создавало достаточный объем потребителей. Пока Римское государство поддерживало городской плебс (давало ему “хлеб и зрелища”) за счет внеэкономических источников доходов — военной добычи и серебряных рудников в Испании, — мануфактуры работали достаточно успешно. Затем они неизбежно должны были умереть.

Аналогичная проблема неминуемо ждала и зарождающиеся центры капитализма. Да, там имелись источники денег, на которые можно было создать мануфактуры. Но избыточный объем производства и новые, инновационные продукты требовали новых потребителей. Где их найти? Единственным местом сбыта мог стать внешний рынок.

Разумеется, экспортируемая продукция должна была превосходить местную — и стоить дешевле, и быть более качественной или просто новой (условно говоря, плуг вместо сохи), а потому ее поступление неминуемо разрушало местное производство, что, в свою очередь, пополняло армию безработных на местах и создавало почву для развития капитализма. Стоит вспомнить историю огораживания в Англии, когда “овцы съели людей”, поскольку получаемые мануфактурным способом ткани были дешевле тканей ручной работы, или жуткий голод в Индии, когда, как писали очевидцы, по обочинам дорог лежали кости умерших от голода сотен тысяч, если не миллионов ткачей и членов их семей, не выдержавших конкуренции с завозимыми из Англии фабричными тканями...

Впрочем, это, в некотором смысле, лирическое отступление. Главное — опережающее финансирование инноваций. Вкладывать средства в производство привычных продуктов и услуг, а также в разработку новых имеет смысл только в том случае, если постоянно расширяются рынки. С одной стороны, они должны обеспечивать сбыт неуклонно дешевеющих традиционных изделий, а с другой — обеспечить “технологической метрополии” получение дополнительных доходов, окупающих производство инновационных продуктов.

Соответственно, уже в XVIII веке началось развитие так называемых технологических зон (термин Олега Вадимовича Григорьева, разработавшего соответствующую теорию в начале 2000-х годов), которые стали такими “технологическими метрополиями” и постепенно расширяли свои рынки сбыта и политическое влияние. Иногда “технологические метрополии” и просто метрополии совпадали. Британия категорически запрещала развитие производства в своих колониях, они должны были оставаться чисто сырьевыми придатками. Даже финансовая система была приспособлена под то, чтобы в колониях не могли возникнуть самостоятельные источники капитала. На территории Великобритании ходили бумажные деньги (фунты стерлингов), запрещенные к вывозу, а в колониях — отчеканенные “на местах” золотые монеты, гинеи, которые все, кто хотел приехать или вернуться на родину, должны были везти с собой.

Великобритания и стала первой технологической зоной. Второй могла бы быть Франция, но она оказалась жертвой Великой французской революции и наполеоновских войн, а потому своей зоны не сформировала и, более того, стала частью зоны Британской. Второй технологической зоной сделалась Германия, которая включила в свой состав (именно как технологические зоны, а не государства) Австро-Венгрию, часть Италии, Северной и Восточной Европы, а также Россию. Окончательно это зона оформилась после победы во франко-прусской войне, к концу 60-х годов XIX века.

Третью зону создали США, после освобождения от британской колониальной зависимости получившие возможность развивать свою промышленность, темпы роста которой особенно ускорились во время Гражданской войны 1861—1865 годов. Четвертой в начале ХХ века стала Япония.

Однако уже к концу XIX века у первых трех зон начались проблемы: их расширение в Атлантическом бассейне стало резко замедляться, так как исчерпались свободные рынки. Что это означало с точки зрения капитала? А то, что вложения в инновации и новое производство становились все менее и менее рентабельными. Начался кризис падения эффективности капитала. Заметить и понять его было достаточно сложно, поскольку процесс шел неравномерно и в отдельных отраслях, и в разных регионах, но сама мысль о том, что для нормального развития капитализму нужны расширяющиеся рынки сбыта, мелькала уже у Адама Смита. В начале минувшего века она стала источником спора между Лениным и Розой Люксембург, причем последняя активно критиковала тезис Ленина о том, что “капитализм сам себе создает рынки сбыта”. Люксембург, как мы сегодня понимаем, была права, но из-за этого спора сама тема на многие десятилетия стала в СССР “табу”, что во многом и привело страну к гибели.

Итогом вышеупомянутого кризиса стало резкое усиление циклических кризисов, бывших до того обычным, но не критичным явлением. Теперь они стали намного продолжительнее. Депрессию после кризиса 1907 года даже лет двадцать назад называли в США “Великой”. Главное же, стало понятно, что единственный способ продолжить развитие — это перераспределить рынки сбыта в свою пользу. Первая мировая война была битвой за рынки с единственным прямым результатом — одна из технологических зон, имевшая до того не только собственное производство, но о собственную валютную систему, эту систему потеряла. Имелось и косвенное, но немаловажное следствие: приход к власти в бывшей Российской империи партии, которой удалось сделать то, что не удалось национальной буржуазии царского времени, — построить собственную технологическую зону. Пятую и последнюю.

К началу ХХ века объем рынка, который было необходимо контролировать по-настоящему независимому государству, составлял около 50 миллионов потре-
бителей…

Хочу пояснить, что в данном контексте подразумевается под словом “независимость” и его не совсем точным синонимом “самодостаточность”. Независимое государство — это такое, у экономики которого имеется независимое от внешних факторов ядро. Во-первых, в нем имеются все (или почти все, за исключением непринципиальных) отрасли экономики. Во-вторых, во всех этих отраслях государство находится на передовых мировых позициях или может выйти на них достаточно быстро. И, в-третьих, страна способна достаточно долго развиваться даже при полном отсутствии внешней торговли. Изоляция на какой-то срок не должна стать для нее катастрофой. Реально независимое государство не может не иметь независимой экономики. Обратное же, вообще говоря, может быть и неверно.

Итак, к началу прошлого столетия в Европе осталось только пять-шесть реально независимых государств, имеющих самодостаточную экономику. Российская империя, Германская, Австро-Венгрия, Франция, Великобритания и, возможно, Испания. Все остальные страны неизбежно были вынуждены присоединиться в качестве сателлитов или “младших” партнеров к объединениям, возглавляемым одной из перечисленных стран.

Первая мировая война не разрешила базовые экономические противоречия. Для передела рынков необходима была война вторая, из которой вышли невредимыми только две технологические зоны из пяти. Германская и Японская попросту исчезли, а Британия еще до конца войны от претензий на собственную зону отказалась, разрешив США напрямую торговать с колониями Соединенного королевства, минуя Лондон.

Как и следовало ожидать, первое время Соединенные Штаты отлично развивались, осваивали новые рынки, делали бомбы и рвались в космос... А вот дальше начались те же самые проблемы со сбытом.

К середине ХХ века объем рынков, который было необходимо контролировать стране для обеспечения самодостаточной и развивающейся экономики, составлял около 500 миллионов человек. В этот момент по-настоящему независимыми и лидерами крупных межстрановых объединений могли быть лишь два государства, не более. Так и произошло — остались только СССР и США. Китай и Индию можно было не принимать во внимание — они не являлись потребительскими рынками в современном понимании этого слова, их экономики во многом носили натуральный характер. Однако мировая экономика продолжала развиваться, и к концу третьей четверти ХХ века объемы рынков, необходимые для нормального развития самодостаточной экономики, достигли величины порядка миллиарда человек... И стало понятно, что в мире может остаться только одно независимое государство.

Несостоявшаяся победа
Вопреки распространенному мнению, шансы стать победителем склонялись на сторону Советского Союза.

Кризиса было не миновать обеим сверхдержавам. Но поскольку объем рынков у Советской зоны был существенно меньше, чем у Американской, у нас кризис начался раньше, а именно — в самом начале 60-х годов. Однако диспропорции благодаря плановой советской экономике, по возможности, компенсировались, так что кризис развивался медленно. К концу 70-х мы только вышли на нулевые темпы развития экономики. А вот в США все началось хотя и позже, но быстро и жестко. 1971 год — дефолт, отказ от обмена долларов на золото, затем поражение в войне во Вьетнаме. 1973—74 годы — нефтяной кризис, резкий рост цен на нефть и, соответственно, издержек, затем — стагфляция1. Это был натуральный кризис падения эффективности капитала, реинкарнация кризиса конца XIX — начала XX века. Маркс мог бы улыбнуться: капитализму грозило поражение в полном соответствии с его теорией, но не потому, что социализм рос быстрее, а потому, что он падал медленнее.

Сознавали ли члены Политбюро ЦК КПСС после катастрофического “нефтяного” кризиса 1973 года, что Советский Союз выиграл “холодную войну” и что перед ними встал вопрос — нужно ли добивать противника и форсировать разрушение “западной” экономики и США? Я достаточно много сил потратил на то, чтобы разобраться, был ли этот вопрос сформулирован в явном виде, и какой на него был дан ответ. Мое расследование (которое состояло в беседах с бывшими высокопоставленными функционерами ЦК КПСС и КГБ СССР) показало следующее. Во-первых, вопрос был поставлен. Во-вторых, ответ был сведен к двум значительно более простым, а главное, технологическим проблемам.

Одна из них касалась возможностей СССР контролировать территории, входившие на тот период в зону влияния США. После распада “суверена” там неминуемо должны были начаться неконтролируемые, во многом разрушительные и опасные для всего мира процессы. Вторая касалась готовности СССР оказаться один на один с Китаем, который к тому времени уже начал технологическую революцию.

Ответы на оба эти вопроса оказались отрицательными — руководители страны пришли к выводу, что СССР не имеет возможности контролировать почти половину мира, скатывающуюся к тоталитаризму, разгулу терроризма и анархии, и одновременно ограничивать растущие возможности Китая. СССР начал процесс, который позже получил название “разрядка”.

По сути дела это была длинная цепь уступок противнику. Советский Союз вступил в переговоры с Соединенными Штатами по стратегическим вооружениям, которые понизили остроту бюджетных проблем Америки. Запад находился в остром нефтяном кризисе, а СССР начал поставлять туда нефть и газ. Идеологи капитализма не знали, как бороться с советским идеологическим и политическим давлением (достаточно почитать тексты, которые писали в то время Киссинджер и Бжезинский), а СССР пошел на переговоры по гуманитарным вопросам, которые завершились подписанием в 1975 году знаменитого акта в Хельсинки, включившего в себя так называемую “гуманитарную корзину” — она и легла потом в основу тотальной критики СССР/России в части нарушений “прав человека”.

Иными словами, руководство СССР решило сохранить status quo — не расширяться за счет разрушения конкурента, а попытаться закрепиться в более или менее фиксированных границах проектных территорий. Это было принципиальнейшей ошибкой — как если бы ребенок не просто отказался расти, но и принял бы меры для реального осуществления этой идеи (например, вместо школы продолжал бы ходить много лет в детский сад).

Тем временем руководство США нашло выход из положения. Было необходимо запустить новую “технологическую волну”, что невозможно сделать на спаде и без войны. А поскольку расширить рынки нельзя, необходимо это расширение имитировать. Денежные власти США начали стимулирование конечного спроса, что и составляло суть политики “рейганомики”.

Цель была достигнута: новая “технологическая волна” запущена, СССР распался — и как технологическая зона, и как отдельная страна. Теоретически в этот момент следовало остановиться. Нужно было активами (в том числе рынками), полученными на распаде противника, “закрыть” долги, образовавшиеся за десятилетие “рейганомики”. Однако к власти в то время уже пришла администрация Клинтона — ставленники Уолл-Стрита, для которых эмиссия и создание новых долгов были главными источниками доходов. Вместо того, чтобы “закрыть краник”, они использовали полученные активы как залоги под новые долги. Как следствие, пришел “золотой век” Клинтона, который сменился перманентными кризисами 2000-х годов. И сегодня можно смело сказать, что современный кризис — это реинкарнация кризиса 70-х годов. Очередной кризис падения эффективности капитала. Только раньше падение происходило в рамках конкуренции нескольких технологических зон, а сегодня — в рамках одной. Сути дела это не меняет.

Есть и еще одна тонкость. Предыдущие два кризиса происходили в ситуации более или менее естественного накопления долгов. Исключением стало начало 30-х годов. Тогда ужас “Великой” депрессии был во многом вызван падением частного спроса после 20-х годов, когда он несколько стимулировался кредитным механизмом. Сейчас заканчивается период массового стимулирования спроса за счет механизма “рейганомики”, поэтому всех ждет не медленное загнивание (как это было в 80-е годы в СССР), а предшествующее весьма и весьма глубокое падение.

Но это еще полбеды. Главное же — отказывает механизм научно-технического прогресса, который несколько веков определял развитие человечества. Он исчерпан. Целиком и полностью. У него нет больше ресурса.

Поэтому Россию ждут серьезные проблемы, связанные со списанием неподъемных долгов и, соответственно, разрушением всей мировой финансовой системы. Это значит, что искать новую модель развития нам придется не в тиши кабинетов, имея впереди как минимум несколько десятилетий, а в крайне жестких социально-политических условиях. Можно сколько угодно объяснять, что проблемы Египта нам не грозят, но давайте рассуждать здраво: наше отличие только в одном: что большая часть населения Египта тратит на еду 80 процентов своих доходов, а мы — только 40. Но при том росте цен, который сегодня наблюдается, долго ли нам ждать?

Торжество ссудного процента
Именно в тот период отказа от победы в “холодной войне” фактически начался отказ от базовых принципов “Красного” проекта. Несколько позже, уже во второй половине 1980-х годов, Горбачев объявил, что СССР больше не будет нести миру свои ценности, поскольку переходит к ценностям “общечеловеческим”. Отказавшись от советской системы глобализации, Горбачев неминуемо ввел нас в систему глобализации “Западного” проекта, поскольку другой попросту не было.

О концепции глобальных проектов я уже рассказывал читателям “Дружбы народов” в 6-м номере журнала за 2009 год. Сейчас лишь напомню основные положения.

Основой любого глобального проекта является надмирная идея, выходящая далеко за пределы видимого и ощущаемого пространства. Мало того, изначально подобная надмирная идея должна быть заявлена как Истина для всех, на все времена и без альтернатив. Однако одного этого недостаточно. Для того, чтобы массы людей, вдохновившись идеей, занялись ее воплощением во всемирном масштабе, необходимо эту идею перевести в политическое измерение, в котором, собственно, и реализуются любые идеи. Для успешного развертывания глобальный проект должен утвердиться в опорной стране. Она должна быть крупной, мощной в экономическом и военном отношении. Только сильная страна, являясь признанным лидером проекта, может удержать прочие государства от беспрерывных конфликтов между собой и обеспечить присоединение к проекту все новых и новых участников. С этого момента глобальный проект становится иерархическим, управляемым из единого центра и откровенно экспансионистским.

За историю человечества таких надмирных идей возникло не так уж много. В нашей стране более или менее известна история всего-навсего трех проектов: Христианства (которое уже давно распалось на несколько проектов), Ислама и Коммунизма.

Остановимся более подробно на ситуации последних 500 лет в Европе.
В XVI веке, после катастрофического “золотого” кризиса, случившегося в результате резкого падения цены на золото, игравшего тогда (да и почти всю писаную историю) роль Единой меры стоимости (ЕМС), и последующего разрушения системы натурального феодального хозяйства, в Европе начал развиваться новый, Капиталистический проект. Его идейной базой стала Реформация. В доктринальном плане этот проект отошел от библейской системы ценностей и отказался от одного из догматов — запрета на ростовщичество, поскольку экономической базой Капиталистического глобального проекта стал ссудный процент. Запрет, разумеется, не мог быть отменен в догматике. В тезисах Мартина Лютера, например, он присутствует в полном объеме, но был снят в мифе о так называемой “протестантской этике”. В системе ценностей принципиально изменилась базовая цель. Если в Христианском проекте, во всех его вариациях, основой является справедливость, то в Капиталистическом — корысть, нажива.

Именно с Капиталистическим проектом, с наличием ссудного процента, связан еще один феномен человечества — так называемое технологическое общество. Его не смогло создать ни одно государство или цивилизация, которое не одобряет ссудный процент. Единственное исключение — Советский Союз.

Золото в реторте
Капиталистического проекта “в явном виде” сегодня не существует. В XIX веке произошли серьезные изменения в его экономической основе, существенно преобразовавшие базовые ценности. Связано это с тем, что догматическая структура Капиталистического проекта была неустойчива и настоятельно требовала изменений. Либо дальнейшего отказа от библейских ценностей (новые капиталистические государства еще во многом были христианскими), либо же возврата к запрету на ростовщичество. Примечательно, что реализовались обе идеи.

Обе родились в конце XVIII века. Первой из них, положенной в основу “Западного” проекта, стал обходной путь осуществления многовековой мечты алхимиков о синтезе золота в реторте. Понятно, почему стремились создать именно золото — на тот момент оно было для всего человечества Единой мерой стоимости. Затем пришло простое решение: если невозможно синтезировать золото, то следует изменить меру стоимости — установить такую, которую можно создать в реторте. А потом контролировать этот сосуд, не допуская к нему никого постороннего. Именно из этой идеи (о второй я расскажу ниже) вырос механизм финансового капитализма, а затем и новый глобальный проект.

Не вдаваясь в детали, можно сказать, что сегодня Единая мера стоимости — это американский доллар. А единственная “реторта”, где он рождается, — Федеральная резервная система США, частная контора, владельцами которой являются крупнейшие инвестиционные банки Уолл-стрит. Вся мировая финансовая система, с ее институтами, такими как МВФ, Мировой банк и многие другие, своей главной задачей видят именно сохранение монополии ФРС на денежную эмиссию.

Разумеется, этот проект, который активно развивался в XIX—XX веках, процветал исключительно благодаря ссудному проценту. Основными его стадиями стало создание первого частного госбанка (с монопольным правом денежной эмиссии) в Англии в середине XIX века, создание ФРС США в начале XX века, Бреттон-Вудские соглашения 1944 года, отмена привязки доллара к золоту в 1973 году и, наконец, распад “Красного” проекта в 1991 году. А изменение названия с Капиталистического на “Западный” связано с тем, что укоренившееся в наших СМИ выражение “Запад” обычно упоминается именно для описания проектных организаций “Западного” глобального проекта — таких стран, как США или Великобритания, и некоторых чисто проектных образований, вроде МВФ, НАТО и т.д.

Базовая система ценностей в “Западном” проекте по сравнению с Капиталистическим изменилась довольно серьезно. Именно “Западному” проекту мы обязаны созданием новой Нагорной проповеди — “Протестантской этики”, которая de facto отменила оставшиеся библейские ценности. Да и в экономике произошли серьезные изменения, поскольку основные богатства стали создаваться не в материальной сфере, не в производстве или за счет природной ренты, а путем безудержной мультипликации чисто финансовых активов. Такая модель привела к тому, что доля финансовых ценностей, которые в XIX веке составляли менее половины всех активов человечества, на сегодня составляют более 99 процентов. Только объем финансовых фьючерсов, например, на нефть, превышает объем физической нефти (в ценовом выражении) в сотни и тысячи раз.

Такой способ создания активов “на печатном станке” в условиях уже существующей технологической цивилизации вызвал к жизни феномен “сверхпотребления”. Развитие системы потребительского кредита на базе эмиссии доллара позволило резко увеличить уровень жизни немалой части населения в границах “Западного” проекта. Вместе с тем это одновременно уменьшило желание бороться за реализацию проектных ценностей, поскольку борьба неминуемо снижает жизненный уровень. До распада мировой системы социализма рядовых последователей “Западного” проекта сплачивала внешняя угроза. После ее исчезновения они полностью расслабились. В результате одно из основных направлений межпроектной борьбы, демографическое, оказалось для “Западного” проекта потерянным навсегда.

Кроме того, изменение основного способа производства не могло не только серьезно изменить психологию проектной элиты, но и резко сузило ее управленческую часть: на сегодня, основные проектные решения в “Западном” проекте принимает фактически узкая группа лиц, состоящая от силы из нескольких десятков человек.

Ренессанс социалистических идей
А теперь вернемся к судьбе второй идеи — запрету на ростовщичество.
В XVIII веке, практически одновременно с появлением идеи финансового капитализма, в работах социалистов-утопистов появились идеи, которые стали основой для развития “Красного” проекта. С точки зрения библейской догматики, он был попыткой вернуть запрет на ростовщичество (в форме обобществления средств производства). Однако его идеология имеет одну важную особенность — серьезный уклон в социальную сферу, мощное развитие социальных технологий.

Слабое место “Красного” проекта — полное отсутствие мистической составляющей, которое вначале было не слишком заметно из-за контраста с проектами Капиталистическим и “Западным”. Однако, когда противники начали перенимать у “Красного” проекта социальные технологии, этот недостаток стал играть все большую роль. Не исключено, что именно стремлением восполнить пробел объясняются попытки Сталина “реанимировать” православие в 40-е годы, но его смерть остановила эти начинания.

“Красный” проект, который в СССР развивался, если так можно выразиться, в достаточно резкой “коммунистической” форме, проиграл, но не исчез окончательно, а перешел в латентную форму. Резкое падение уровня жизни в странах “Западного” проекта после неизбежного и скорого глобального экономического кризиса неминуемо вызовет мощный ренессанс социалистических идей.

Кроме того, скорее всего в силу проблем с долларом в качестве Единой меры стоимости, человечество (по крайней мере, на время), объективно будет вынуждено всерьез рассмотреть возможность возвращения в житейскую практику библейского догмата о запрете на ростовщичество. Подобный вариант подкрепляется еще одним обстоятельством.

Дело в том, что в VII веке за пределами Европы возник еще один проект на библейской системе ценностей — Исламский. Он активно развивался почти
1000 лет, но переход к имперской стадии в рамках Османской империи практически привел к его замораживанию. И только в XX веке попытки “Западного” и “Красного” проектов разыграть в своих интересах “исламскую карту” привели к возрождению Исламского глобального проекта в новой редакции. Немаловажным фактором его оживления стала также демографическая динамика, в результате которой стремительно выросло население мусульманских стран.

Основная черта Исламского проекта — очень сильная идеологическая составляющая. Связано это с тем, что включенные непосредственно в догматику Корана нормы и правила общежития делают его активными проповедниками практически любого носителя проекта. Это существенно отличает его от всех остальных глобальных проектов, которым такая активность бывает присуща только на самых ранних стадиях развития.

Однако следует вспомнить о феномене “технологической цивилизации”. Основной проблемой Исламского проекта, который явно рвется к контролю над Европой и ищет базовую страну для перехода к иерархической стадии, — это полная невозможность отстроить на собственной базе современную технологическую структуру. Использовать опыт Капиталистического и “Западного” проектов он не может — ссудный процент в Исламе запрещен категорически. По этой причине не исключено, что проникновение Ислама в Европу начнет принимать социалистический оттенок, что неминуемо будет коррелировать с подъемом аналогичных настроений в условиях острого экономического кризиса.

И в заключение несколько слов о Китае, который сегодня стоит на распутье. Пока еще не понятно, какой путь развития он выберет. Поднимет ли упавшее знамя “Красного” проекта, то есть пойдет по интернациональному проектному пути, либо же останется в рамках чисто национальной империи, которую в принципе не будут волновать мировые процессы, напрямую не затрагивающие национальные интересы этнических китайцев и их вассалитет. Многое говорит за то, что коммунизм в его классической форме не является целью Поднебесной. Китай в полной мере адаптирует капиталистический инструментарий, в то время как коммунистическая атрибутика сохраняется только затем, чтобы смягчить преобразования.

Пока создается впечатление, что Китай не заинтересован в создании собственного глобального проекта ни на “Красной”, ни на какой-либо другой (например, буддистско-конфуцианской) основе, чем существенно ограничивает собственные возможности по контролю над миром.

Крах “Западного” проекта
В начале 1990-х годов США вели себя в полном соответствии с базовыми
проектными принципами. Они активно пропагандировали свои ценности как “единственно верные и универсальные в мире” и заявляли, что “огнем и мечом” вменят их всему человечеству. Не будем сейчас говорить о том, как такая позиция сочетается с библейскими принципами (хотя одна из интерпретаций притчи о “Вавилонском столпотворении” утверждает, что “башня” американской экономики должна рухнуть так же и по той же причине, что и Вавилонская). Однако факт остается фактом — попытка построить глобальную “Вавилонскую башню” по американским чертежам, навязать миру господство ценностей “Западного” проекта, в общем, не очень удалась. И какова же оказалась реакция американских властей?

На мой взгляд, они начали движение назад. Если вспомнить политику президента Буша, то можно отчетливо увидеть попытки изменить экономическую модель. Грубо говоря, он (явно или неявно) рассматривал вопрос о возврате к Капиталистическому проекту, о выходе из экономического кризиса за счет возврата к исходно христианским ценностям (в противовес либерализму и политкорректности), об изоляционизме и сбросе с американского бюджета тяжести поддержки мировой финансовой системы. Иными словами, речь шла о выходе США из “Западного” проекта.

Курс продолжил и преемник Буша. В своем выступлении на открытии
64-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре 2009 года президент США Барак Обама сказал примерно следующее: по его мнению, в том году больше, чем когда-либо прежде, не просто в современной, а в человеческой истории вообще, “интересы государств и народов являются общими”. “Настало время для того, чтобы мир двинулся в новом направлении”, — подчеркнул глава Белого дома. — Мы должны начать новую эру сотрудничества, основанную на взаимных интересах и взаимном уважении, и наша работа должна начаться прямо сейчас”. (Удивительным образом этот пассаж почти дословно воспроизводит тезис Михаила Горбачева о новой доктрине “баланса интересов”, которая-де должна была прийти на смену “балансу сил”.) Обама признал, что “многие в мире стали смотреть на Америку со скептицизмом и недоверием” и что политика прежней администрации США, привыкшей действовать в одностороннем порядке, порождала в мире “рефлексивный антиамериканизм”.

Какой же должна быть, по Обаме, грядущая “эра мирового милосердия”? “Демократия не может быть привнесена в какую-либо страну извне. Каждая страна будет следовать по пути, который коренится в культуре ее народа, и в прошлом Америка слишком часто была избирательна в своей пропаганде демократии”. Иными словам, США фактически отказываются от своей позиции лидера “Западного” проекта и более не намерены силой вменять всему миру его принципы (что не помешало Соединенным Штатам пару лет участвовать в военной агрессии против Ливии или, наверное, будет точнее сказать — инициировать эту агрессию).

Выводы просты. Во-первых, если США отказываются от своей роли лидера “Западного” проекта (независимо от того, есть у них ресурсы продолжать эту политику или их уже нет), то последнему пришел конец. А значит, рано или поздно (с учетом начавшегося мирового экономического кризиса — скорее, рано) начнется распад и технологической зоны США, то есть всей системы мирового разделения труда, построенной на американском спросе, выраженном в долларе. Можно долго рассуждать, каковы будут последствия, но самое простое — это вспомнить Россию 1990-х годов, в которой жесточайшая технологическая деградация была следствием не только откровенно антигосударственной политики “либерал-реформаторов”, но и сугубо объективного фактора — разрушения собственной системы разделения труда с утратой большей части рынков сбыта. И такая же перспектива ждет завтра США и весь мир.

Во-вторых, отказ США от жесткого насаждения своей ценностной базы оставляет весь мир в глубоком идеологическом вакууме. На протяжении уже пары десятилетий народу говорилось о том, что социалистические идеи — это заведомый вред (что сопровождалось колоссальным иллюстративным материалом, специально для этого изготавливаемым). Про то, что сделали с религиозными идеями сторонники “прав человека” и “политкорректности”, и говорить нечего. И если в СССР/России еще можно было отказываться от базовых идей, кивая на то, что альтернатива (“Западная”) есть, то сегодня ситуация совсем другая: альтернативы как раз нет. Что само по себе крайне опасно и чревато серьезными проблемами. В первую очередь распадом мира на многочисленные и весьма враждебно относящиеся друг к другу кластеры. В-третьих, не нужно забывать, что США — это довольно сложно устроенное общество, в которое входят носители самых разных идеологий. Да, сегодня они все находятся под жестким контролем, что, в общем, естественно, поскольку высокий уровень жизни обеспечивается именно за счет доминирования идеологии “Западного” глобального проекта. Но, как мы знаем на примере СССР, сказавши “А” (то есть отказавшись от доминирования в мире своей идеологии), придется говорить и “Б” (отказаться от этого же и во внутренней жизни). А это значит, что в среднесрочной перспективе США предстоит ввергнуться в пучину жесточайших идеологических споров и баталий, которые вряд ли будут способствовать быстрому выходу из экономического кризиса.

Способы сохранить власть
Собственно, баталии уже идут. И в США, и в Евросоюзе, и в России продолжаются митинги, с которыми власти борются теми или иными способами. При этом они вполне отдают себе отчет в том, в каком направлении разворачивается ситуация:
в США, как пишут в интернете, полицейских и армию тренируют на макетах американских городов (почти в натуральную величину), в России всерьез обсуждают варианты повышения налогов, в том числе, на недвижимость и на роскошь. Все это говорит о том, что общий негатив ближайшего будущего власть понимает. Но вот как она это понимает?

Обращаю внимание на митинги. Несмотря на активные попытки (у нас — так точно) придать им антивластную направленность, на самом деле они обращены не против власти, а апеллируют к ней. Общество, точнее, его наиболее деятельная часть (а выступает, в основном, “средний” класс), пытается объяснить власти, что нужно что-то менять в политике. А та реагирует достаточно своеобразно — придумывает разные способы, как бы сохранить существующую систему любой ценой.

Дело в том, что на памяти человечества не было еще ситуации, когда бы элита получала такой колоссальный (и по объему, и по относительной доле) кусок общественного пирога, при этом практически не неся никакой ответственности за свою деятельность. И дело даже не в том, что никто не хочет отказываться от такого счастья — это понятно. Проблема еще и в том, что какая бы ни была новая общественно-политическая система, она неминуемо будет предусматривать куда большую личную ответственность.

А вот это уже просто страшно! Работать эти люди не умеют — просто потому, что их статус и их доходы никак не зависели от качества их деятельности как администраторов и политиков, причем многие десятилетия. В отличие, скажем, от 60-х — 70-х годов прошлого века, не говоря уже о более ранних временах. Разумеется, под работой я имею в виду осуществление некоторых общественных функций, которые почти автоматически предполагаются у представителей элиты, даже не обязательно государственной. Сама мысль о такой ответственности была начисто вычищена в рамках “либеральной революции”, начиная с конца 60-х годов. Последствия мы сегодня и ощущаем.

Эти люди, наши (и российская, и мировая) элиты, не могут себе позволить ни взять ответственность на себя, хотя бы потому, что не понимают, что это такое, ни позвать во власть людей, которые это понимают. Опасаются, что на их фоне будут выглядеть как-то не очень убедительно. А то, что негатив будет множиться и множиться, элиты понимают. Отказываясь от конструктивного диалога с обществом, они неминуемо готовят меры борьбы с диалогом деструктивным. До которого, рано или поздно, дело дойдет по мере ухудшения экономического состояния.

У нас в этом смысле еще не самый плохой вариант. В России, в общем, нет “среднего класса” как инструмента стабилизации социально-политической жизни. Ну, вернемся мы в 90-е годы с узким классом олигархии и нищим, как и в то время, прочим населением. Власть такого поворота не боится, она уже “проходила” подобную ситуацию. Без бунта. Правда, тогда почти у всех имелись бесплатные квартиры, полученные от Советской власти, а сегодня с жильем уже появились проблемы. Завтра, если поднимут налоги на недвижимость, их станет еще больше.

Разумеется, налог можно ввести так, чтобы у бедных проблем не было, но кто поверит, что наши власти не сделают все максимально глупо? Уж сколько раз наступали на одни и те же грабли, наступят и еще раз, тем более, что депутаты никакой ответственности не несут. Богатые смогут пролоббировать для себя лазейки — а бедные (то есть люди без значимых текущих доходов), но владеющие полученными еще в СССР квартирами, станут платить “по полной”, чтобы обеспечить элите бюджет, достаточный для поддержания привычного уровня “откатов” и “распилов”.

На Западе тоже все “не слава Богу”. Там сохранить “средний” класс не получится по той простой причине, что последние десятилетия он, в основном, существовал за счет роста долговой нагрузки. Напомним — рост долга домохозяйств перед кризисом (то есть до осени 2008 года) составлял около 10 процентов в год — или
1,5 триллиона долларов в год.

Сегодня Обама резко увеличил дефицит бюджета с той же целью — стимулировать частный спрос. Однако долго это продолжаться не может, а значит, неизбежно должен установиться уровень спроса, соответствующий реальным доходам домохозяйств. А доходы эти, в общем, известны. Если реально оценить сегодняшние инфляцию и покупательную способность доллара, то получится, что средние зарплаты такие же, как в конце 50-х, а доходы домохозяйств — такие же, как в первой половине 60-х годов (разница образовалась из-за увеличения среднего количества работающих в одной семье).

Но по современным меркам, жизнь в стиле начала 60-х — это отнюдь не уровень жизни “среднего” класса! Опять же, эти расчеты справедливы только для нынешних доходов, а по мере сокращения спроса начнут падать и они. Так что ситуация будет только ухудшатся. И вот тут нужно вспомнить, что одно из определений “среднего” класса — люди с типовым потребительским поведением (обеспеченным соответствующими доходами, разумеется). Но потребляют они не только товары или услуги, но и — поведение власти. Нынешней власти, которая формируется современной элитой. Если культура потребления у большей части населения изменится — власть станет крайне непопулярной.

Вот и получается, что у элит практически всех стран возникли серьезные проблемы. Они еще пытаются объяснить, каждая — своему обществу, что все вернется “на круги своя”, но никто этому не верит. Ни сама элита, ни общество, которое выходит на митинги.

А вариантов развития ситуации всего три. Точнее, два, но с переходным периодом, который может затянуться. Первый вариант — элита выдвигает из своих рядов лидера, который меняет ситуацию, “правила игры”, социально-политическую модель, сохранив при этом часть элиты. Не всю, конечно. Второй — общество “сносит” элиты, и к власти приходит антиэлита (как это было в России в октябре 1917 года). И есть промежуточный вариант, при котором элита тщательно ликвидирует в своих рядах потенциальных “наполеонов” и при этом активно усмиряет общество. Подобная ситуация неустойчива, мы это хорошо знаем из нашей истории в период с февраля по октябрь 1917 года (вспомним Корниловский мятеж!), но, по всей видимости, именно с ней предстоит столкнуться, например, США.

Удержать ситуацию по прежним “правилам игры” невозможно, необходимо
жестко централизовать управление экономикой и государством. А резкое изменение правил требует серьезных поводов. И намеренно создавая их, элиты не станут гнушаться и уже не гнушаются ничем.

В общем, целенаправленная работа по созданию “подушки безопасности” для элит идет уже давно. Главный вектор, определяющий направление развития современного либерального общества, — это упор на “средний” класс. Представителям этого класса постоянно внушают убеждение, что разные традиционные ценности гроша ломаного не стоят, коль они компенсируются ростом доходов. Зачем это делается, понятно. Это один из способов сохранения власти. Элита таким образом объясняет народу, что самая главная и, в общем, единственная ценность на свете — это деньги. А деньги дает она, любимая. Стало быть, за нее, элиту, и надо держаться изо всех сил…

Именно отсюда идет разрушение семьи (которая, если сильна, всегда “забивает” государство, что хорошо было видно на примере СССР) через ювенальные технологии и постоянную пропаганду гомосексуализма, разрушение религии и церкви, уничтожение образования, национальной культуры (именно культуры, а не ее имитации для поддержания туризма) и развитие так называемого мультикультурализма.

Разумеется, людям это все не нравится, однако постоянный рост уровня жизни и усиление контроля спецслужб за счет развития информационных технологий до последнего времени позволяли держать ситуацию под контролем. И вот здесь, совершенно некстати, случилось страшное — начало “острой” стадии кризиса вызвало падение уровня жизни “среднего” класса. Разумеется, процесс только начался, но уже и то, что произошло, показало современной “западной” элите — ее положение под угрозой. Все наработанные технологии управления обществом стали давать сбои.

Одно дело — контролировать небольшой процент недовольных, другое — массовые выступления. И здесь, естественно, элиты сплотились. Объединило их понимание того, что допускать неконтролируемое развитие событий нельзя. Недолго и власть потерять. А значит, нужно любой ценой заставить пока еще существующий “средний” класс сплотился вокруг элиты. Точнее, вокруг государства, которое эта элита пока контролирует. Необходимо, чтобы народ испугался чего-то большего, чем потеря денег. А поскольку страх перед грозящей бедностью весьма силен, то обычным страхом его не перешибешь. Необходим ужас.

По этой причине я был уверен: в скором времени следует ждать чего-то, что повергнет людей в ужас. И такое событие действительно произошло. Я говорю о бойне в Норвегии, устроенной Брейвиком. Массовое убийство настолько всех ошеломило, что большинство не заметило немалого количества странностей и натяжек, сопровождающих официальную версию событий. Тем не менее, террористический акт идеально отвечает целям элиты. Пресса всячески подчеркивает традиционалистские убеждения массового убийцы. Ужас должен был исходить непременно от традиционного общества — “средний” класс нужно толкать в объятия либерального государства и либеральных элит, а не в сторону традиционных ценностей. Поэтому СМИ, контролируемые элитой, молчат о групповых изнасилованиях школьниц в Норвегии выходцами из южных стран, хотя они случаются все чаще. Поэтому СМИ не говорят о росте наркомании и падении рождаемости — перед ними поставлены другие задачи. А вот массовое убийство, совершенное человеком, который, якобы (правды мы все равно уже сегодня не узнаем), поддерживает традиционные ценности, — это именно то, что нужно элите и власти.

Трудно сказать, будут ли в будущем предприняты аналогичные акции, но, в любом случае, достигнуть цели современной “западной” элите не удастся — падение экономики окажется слишком сильным. Впрочем, элита в это пока не верит. Но вот что она сумеет сделать — это устроить массовый межнациональный конфликт, который резко усилит традиционные ценности в обществе. К сожалению, это произойдет через очень сильное обострение ситуации, сравнимое с нашей Гражданской войной. И основной вопрос, который сегодня стоит задать: сможет ли общество в европейских странах понять, кто был реальным заказчиком кровопролития на острове Утейя? Или уже никогда не поймет? В конце концов, образование и культура уничтожаются не просто так, а с глубоким смыслом.

Возвращение “Красного” проекта
Как пойдет ситуация дальше? Новых пророков пока не видно, так что выбирать приходится из существующих проектов. Поскольку предстоящий экономический кризис резко опустит уровень жизни во всех западных странах (который сейчас существенно завышен за счет феномена сверхпотребления, связанного с эмиссией доллара), то концепции “наживы” во многом сменятся на “справедливость”. И это означает ренессанс “Красного” проекта и еще большее усиление Исламского проекта. Что произойдет в США, автор предсказывать не берется, а в Европе вопрос будет только один: сможет ли социалистическая идея ассимилировать исламское население или Европа вольется в исламский мир? Отметим, что до сих пор ассимилировать ислам удавалось только в рамках развития социалистических идей, в связи с чем я считаю, что именно в Европе “Красный” проект ожидает мощная экспансия.

Ренессанса чисто Христианских проектов (“Византийского” в форме православия и “Католического”) в ближайшем будущем ждать не приходится. Дело в том, что такой мощный кризис, как распад мировой системы разделения труда, распад единого долларового пространства, будет требовать от всех участников активных, если не агрессивных действий. Политика же “христианских” проектов существенно определяется их догматикой, которая в качестве одного из главных достоинств называет смирение. Иными словами, возрождение этих проектов возможно, но не в среднесрочной, а тем более не в краткосрочной перспективе. Это потребует весьма длительного времени.

Есть и еще одна причина, по которой именно “Красный” проект должен приобрести в ближайшем будущем особое значение. Я уже говорил о том, что ссудный процент, разрешенный в XVI веке, создал новый феномен в истории человечества — “технологическое общество”. Ускоренный технический прогресс последних столетий, который, в частности, резко уменьшил смертность и позволил существенно нарастить численность человечества, вызван именно этим явлением. Не исключено, что обязательным условием для этого феномена является одновременное наличие ссудного процента и библейской системы ценностей. Даже Япония и Китай, в общем, развивают свои технологии только за счет западных стран — инвесторов и потребителей произведенной ими продукции. Про ислам и говорить нечего — все попытки создания технологической цивилизации на внутренней базе исламских народов оказались неудачными.

В то же время отказаться от технологических достижений человечество на сегодня не готово. И тем более важно то, что было одно исключение из этого довольно жесткого правила. О нем я уже говорил выше, но стоит повторить. Технологическая цивилизация была построена в СССР — стране, в которой ссудный процент был запрещен не менее, если не более жестко, чем в исламских странах. Этот уникальный опыт “Красного” проекта не может не быть востребован, поскольку, скорее всего, предстоящий кризис Единой меры стоимости вызовет по крайней мере временный отказ от использования ссудного процента. Связано это с тем, что разрушение единого эмиссионного долларового пространства будет, вернее всего, происходить постепенно. На первом этапе, с большой вероятностью, мир разделится на несколько эмиссионных валютных зон: доллара США (выпускать который, видимо, рано или поздно станет не частная контора, а федеральное казначейство), евро и юаня.

Не исключено, что возникнут еще две зоны: так называемого “золотого динара” и российского рубля. Собственно говоря, последнее абсолютно обязательно для сохранения России как единого государства. Правда, при нынешнем руководстве нашей экономикой это достаточно маловероятно.

Если учесть, что рынки должны быть глобальными, такая система окажется заведомо менее рентабельной и, скорее всего, продолжит свой распад. В результате отдельные государства, чтобы защитить свои суверенитеты, начнут все жестче и жестче ограничивать права отдельных частных субъектов на присвоение прибыли. Это, в конце концов, почти неминуемо приведет к законодательному или даже идеологическому запрету на частное использование ссудного процента.

Возвращаясь к основной теме, можно отметить, что в Европе ближайших десятилетий мощная экспансия “Исламского” проекта встретит три серьезных сопротивления. Первое — со стороны умирающего “Западного” проекта. Схватка будет безжалостной и бескомпромиссной. Второе — со стороны национальных государств, объединенных в рамках Евросоюза. Здесь давление “Исламского” глобального проекта окажется слабее, поскольку национальные проекты, по определению, не в силах долго противостоять проекту глобальному. Третьим субъектом сопротивления станет возрождающийся “Красный” проект, и здесь отношения будут очень сложными. С одной стороны, “Красный” проект может ассимилировать исламское население Европы (как это было сделано в СССР), и в этом смысле он представляет для “Исламского” проекта главную опасность. С другой — некоторые его черты необходимо максимально поддерживать, поскольку именно они должны будут обеспечить сохранение технологической цивилизации в Европе. В результате этих процессов, скорее всего, в Европе возникнет новый глобальный проект, некий симбиоз ислама и социализма, который можно условно назвать “исламским социализмом”.

Ситуация в России будет отличается от европейской только одним: куда более развитыми принципами и механизмами “Красного” проекта. И это несет огромную угрозу “Западному” проекту, поскольку описанные выше варианты развития событий в Европе могут существенно быстрее реализоваться в России и тем самым серьезно ускорить окончательный распад “Западного” глобального проекта.

Неслучайно “Западный” проект бросил значительные силы на срочное разрушение в России реликтов “Красного” проекта: его наемные менеджеры начали агрессивно проталкивать немедленное вступление России в ВТО, разрушать государственную систему пенсионного обеспечения, здравоохранения, образования. Смысл этих действий понятен. Россия на протяжении тысячелетия была исключительно проектной страной и попросту не может существовать без великой идеи. Разрушение “Красного” проекта впервые в истории оставило ее в идейном вакууме: никаких проектных ценностей для России пока не видно. Вменить нашим народам ценности “Западного” проекта, прямо скажем, не удалось. Однако у России все еще остался некоторый оборонно-технический и образовательный потенциал, и “западные” проектанты не желают допустить, чтобы какой-либо другой глобальный проект захватил эту территорию. Следовательно, надо превратить ее в пустыню, населенную агрессивными и неконструктивными племенами. До тех пор, пока “Западный” проект был “единым и неделимым”, с Россией можно было бороться на технологическом уровне. Но теперь, когда он зашатался, требуются более жесткие и решительные меры. Что мы и наблюдаем на практике.

Теоретически после распада “Западного” проекта возможен и другой путь развития. Этот отказ и от оставшихся библейских догматов. Однако в этом случае придется формулировать новую догматику проектного масштаба.

Как бы то ни было, неизбежный распад “Западного” проекта приведет к сложному процессу борьбы уже существующих глобальных проектов в попытках усилить свое влияние или просто возродиться. Главными из них, по всей видимости, на первом этапе станут два: Исламский и “Красный”. Первый — в силу своей очевидной на сегодня мощи, второй — как гарант сохранения “технологической цивилизации”. И если Россия хочет играть в ближайшие десятилетия хоть какую-нибудь роль в мире, а то и просто сохраниться как государство, нам жизненно необходимо с предельной активностью реанимировать оставшиеся от времен социализма механизмы и технологии и попытаться создать новую российскую проектную идеологию.

Кто найдет выход из идейного тупика?
Таким образом, современная ситуация предоставляет нам (России) совершенно уникальные возможности. Почему именно нам?

Дело в том, что западное общество жестко тоталитарно. Любые попытки заниматься чем-то, не одобренным официальной идеологией, неуклонно преследуются. Наказания, правда, помягче, чем те, что применялись в СССР. Людям всего лишь закрывают возможности карьерного роста. Даже если школьник начинает в своих рассуждениях и высказываниях противоречить основополагающим догмам, то можно смело сказать — хорошего образования он уже не сможет получить никогда. Вместе с тем существуют разного рода институты и механизмы, предназначенные контролировать положение так, чтобы не завести его в тупик, — при критическом развитии ситуации снимаются запреты на вольную мысль. Этот механизм действовал неоднократно на протяжении нескольких веков.

В последний раз он был пущен в ход совсем недавно, когда Фрэнсис Фукуяма, известный тем, что двадцать лет тому назад написал книжку “Конец истории”, опубликовал в первом номере журнала “Foreign Affairs” за 2012 год статью под названием “Будущее истории”. Коротко перескажу своими словами этот знаменательный текст.

Мы уткнулись в идейный тупик, — пишет Фукуяма. — Современный капитализм умирает у нас на глазах, и по этой причине нам нужная новая идеология. Сочинить ее на старом фундаменте мы не можем потому, что нас сдерживает слишком много запретов. Однако давайте отдадим себе отчет в том, что эти запреты появились в результате противоборства с СССР и вообще с “Красным” проектом. Этого проекта теперь нет, и потому мы можем снять все запреты и дать свободу творчеству, народу. Пусть, дескать, народ сочинит нам новую капиталистическую идеологию. Он даже рисует забавную картинку: “Представьте на мгновение неизвестного сочинителя, который, ютясь где-нибудь на чердаке, пытается сформулировать идеологию будущего, способную обеспечить реалистичный путь к миру со здоровым обществом среднего класса и прочной демократией”. Однако Фукуяма тут же предупреждает: есть четыре пункта, от которых ни в коем случае нельзя отказаться. Это частная собственность, свобода, демократия и “средний” класс.

Понятно, почему в этот перечень затесался “средний” класс, который вообще-то не имеет никакого отношения к философским понятиям. Именно он, “средний” класс, собственно, и требует наличия частной собственности, свободы и демократии. Бедным эти блага ни к чему — им от них ни жарко, ни холодно. А богатым свобода и демократия не нужны, потому что свою собственность они могут защитить самостоятельно. Таким образом, “средний” класс становится очень важным связующим звеном.

Итак, Запад открыто заявил, что объявляет конкурс на новую идеологию. И здесь мы сталкиваемся с совершенно любопытной вещью. Мировоззрение, философия, тщательно проработанная и многократно переписанная история Запада создавались в последние сто лет в ходе борьбы с коммунистической идеологией, одним из ключевых элементов которой является тезис о конце капитализма. Соответственно, в западной модели, в либеральной философии и прочих построениях капитализм принципиально бесконечен. По этой причине новая философия, которую предлагает разрабатывать Фукуяма, если и будет разработана, станет всего лишь обновлением капитализма.

Возможно ли такое обновление?
Давайте разберемся, откуда в коммунистической идеологии взялся тезис о конце капитализма? Мы привыкли считать, что его придумал Карл Маркс и что он естественно вытекает из Марксовой теории смены формаций. Но тогда возникает другой вопрос: почему Маркс решил заниматься теорией смены формаций? А дело вот в чем. Маркс как ученый — не как идеолог и пропагандист, а именно как ученый — политэконом. Политэкономия как наука появилась в конце XVIII века, и разработал ее Адам Смит, потом подхватил Давид Рикардо, и Маркс, в некотором смысле, был продолжателем их традиции. Так вот тезис о конце капитализма появился у Адама Смита, и не исключено, что Маркс и занялся-то концепцией смены формаций, потому что понимал, что капитализм конечен. Ему было интересно разобраться, каким будет посткапиталистическое общество.

Согласно Адаму Смиту, уровень разделения труда в конкретном обществе определяется масштабами этого общества, то есть рынком. Чем больше рынок, тем глубже может быть разделение труда. (Объясню этот тезис, что на называется, “на пальцах”. Предположим, есть некая деревня, в которой сто дворов. Так вот, хоть умри, но строить паровозы там невозможно. Не тот масштаб.) Со времен Смита этот тезис получил массу подтверждений, и из него вытекает довольно простое следствие — с какого-то момента, с какого-то уровня разделения труда дальнейшее разделение может происходить только путем расширения рынка.

И вот в наши дни мир зашел в ситуацию, которую Адам Смит и даже Маркс описывали как абстрактную, чисто гипотетическую. Сегодня она стала вполне конкретной. Расширение рынков более невозможно. Следовательно, невозможно и дальнейшее углубление разделения труда в рамках существующей модели экономики. Конечно, можно попытаться сделать это в какой-то отдельной отрасли, но никак не во всей экономике в целом. Не получится. Отсюда следует вывод — современный капитализм закончился. Нынешний кризис — это кризис конца капитализма. У него больше нет ресурса развития. Развиваться далее в тисках капиталистической идеологии мир не может.

С точки зрения человечества, это не самая большая беда. Только в Европе и только за последние две тысячи лет сменились по крайней мере две базовые модели экономического развития, о чем я уже говорил выше. Ничто не мешает произойти еще одной смене.

Поэтому мне представляется, что сегодня ключевым моментом является поиск нового механизма развития и нового языка, на котором это развитие можно описать. Тот, кто это сделает, станет цивилизационным чемпионом на ближайшие лет двести-триста. Из всего сказанного выше ясно, что сделать это можно только за пределами западного мира. И я не могу отыскать на карте страну, кроме России, где могла бы родиться новая идея.


1 Стагфляция — инфляция, сопровождаемая застоем или падением производства, высоким уровнем безработицы.

_________________
Let it be.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Atom
Майор


Репутация: 18    

Зарегистрирован: 01.12.2005
Сообщения: 841
Откуда: УрФУ

СообщениеДобавлено: Чт Авг 02, 2012 10:22 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Мир на пороге новых времен
Автор Хазин Михаил Леонидович

Сегодня мир стоит перед принципиальным, радикальным сломом. По силе и размаху он неизмеримо превосходит сломы 1917 и 1991 годов, поскольку в тех случаях были известны и даже, в некотором смысле, привычны идеи, в рамках которых шли изменения. Ныне нет ни языка описания, ни альтернативных идей.

Последний раз в истории такая ситуация сложилась в Европе в XVI—XVII веках, когда после более чем тысячи лет христианства начался жесточайший слом в идеологии и экономике феодализма. Это было крайне тяжелое время, и не дай Бог, чтобы оно повторилось. Чтобы этого избежать, необходимо еще до того, как перемены разрушат все защитные цивилизационные механизмы, предложить новые идеи, не менее цивилизационные по масштабу. Но они пока не найдены.

В чем же суть начавшихся на наших глазах перемен?

Главная проблема современности — в том, что исчерпан механизм, который обеспечивал экономическое развитие человечества в течение нескольких сотен лет.

Рождение технологических зон
Современная модель развития, которую сейчас именуют “научно-техническим прогрессом”, оформилась в XVII—XVIII веках в Западной Европе после “ценностной революции” XVI—XVII веков, отменившей господствовавший более тысячи лет запрет на ростовщичество. Разумеется, как и всякий библейский запрет, он не соблюдался полностью, но в системе экономических взаимоотношений в целом ссудный процент не использовался. Там, где он применялся почти легально — в торговых республиках типа Венеции или Генуи, — он играл, скорее, роль страхового взноса. Собственно производственные процессы строились на цеховых принципах, при которых и объем, и технологии, и номенклатура производства были жестко ограничены.

Не буду сейчас обсуждать причины появления капитализма (то есть капитала как источника прибыли за счет ссудного процента), но обращу внимание читателя на одно принципиальное обстоятельство: с его возникновением появилась серьезная проблема — куда девать полученный продукт?

Не секрет, что позднеантичная мануфактура обеспечивала довольно высокую производительность труда — уж точно, выше, чем средневековое цеховое производство. Однако, вопреки тезисам Маркса, она уступила свое место менее производительному феодализму. Почему? А дело в том, что у мануфактур того времени не было рынков сбыта, рабовладельческое общество просто не создавало достаточный объем потребителей. Пока Римское государство поддерживало городской плебс (давало ему “хлеб и зрелища”) за счет внеэкономических источников доходов — военной добычи и серебряных рудников в Испании, — мануфактуры работали достаточно успешно. Затем они неизбежно должны были умереть.

Аналогичная проблема неминуемо ждала и зарождающиеся центры капитализма. Да, там имелись источники денег, на которые можно было создать мануфактуры. Но избыточный объем производства и новые, инновационные продукты требовали новых потребителей. Где их найти? Единственным местом сбыта мог стать внешний рынок.

Разумеется, экспортируемая продукция должна была превосходить местную — и стоить дешевле, и быть более качественной или просто новой (условно говоря, плуг вместо сохи), а потому ее поступление неминуемо разрушало местное производство, что, в свою очередь, пополняло армию безработных на местах и создавало почву для развития капитализма. Стоит вспомнить историю огораживания в Англии, когда “овцы съели людей”, поскольку получаемые мануфактурным способом ткани были дешевле тканей ручной работы, или жуткий голод в Индии, когда, как писали очевидцы, по обочинам дорог лежали кости умерших от голода сотен тысяч, если не миллионов ткачей и членов их семей, не выдержавших конкуренции с завозимыми из Англии фабричными тканями...

Впрочем, это, в некотором смысле, лирическое отступление. Главное — опережающее финансирование инноваций. Вкладывать средства в производство привычных продуктов и услуг, а также в разработку новых имеет смысл только в том случае, если постоянно расширяются рынки. С одной стороны, они должны обеспечивать сбыт неуклонно дешевеющих традиционных изделий, а с другой — обеспечить “технологической метрополии” получение дополнительных доходов, окупающих производство инновационных продуктов.

Соответственно, уже в XVIII веке началось развитие так называемых технологических зон (термин Олега Вадимовича Григорьева, разработавшего соответствующую теорию в начале 2000-х годов), которые стали такими “технологическими метрополиями” и постепенно расширяли свои рынки сбыта и политическое влияние. Иногда “технологические метрополии” и просто метрополии совпадали. Британия категорически запрещала развитие производства в своих колониях, они должны были оставаться чисто сырьевыми придатками. Даже финансовая система была приспособлена под то, чтобы в колониях не могли возникнуть самостоятельные источники капитала. На территории Великобритании ходили бумажные деньги (фунты стерлингов), запрещенные к вывозу, а в колониях — отчеканенные “на местах” золотые монеты, гинеи, которые все, кто хотел приехать или вернуться на родину, должны были везти с собой.

Великобритания и стала первой технологической зоной. Второй могла бы быть Франция, но она оказалась жертвой Великой французской революции и наполеоновских войн, а потому своей зоны не сформировала и, более того, стала частью зоны Британской. Второй технологической зоной сделалась Германия, которая включила в свой состав (именно как технологические зоны, а не государства) Австро-Венгрию, часть Италии, Северной и Восточной Европы, а также Россию. Окончательно это зона оформилась после победы во франко-прусской войне, к концу 60-х годов XIX века.

Третью зону создали США, после освобождения от британской колониальной зависимости получившие возможность развивать свою промышленность, темпы роста которой особенно ускорились во время Гражданской войны 1861—1865 годов. Четвертой в начале ХХ века стала Япония.

Однако уже к концу XIX века у первых трех зон начались проблемы: их расширение в Атлантическом бассейне стало резко замедляться, так как исчерпались свободные рынки. Что это означало с точки зрения капитала? А то, что вложения в инновации и новое производство становились все менее и менее рентабельными. Начался кризис падения эффективности капитала. Заметить и понять его было достаточно сложно, поскольку процесс шел неравномерно и в отдельных отраслях, и в разных регионах, но сама мысль о том, что для нормального развития капитализму нужны расширяющиеся рынки сбыта, мелькала уже у Адама Смита. В начале минувшего века она стала источником спора между Лениным и Розой Люксембург, причем последняя активно критиковала тезис Ленина о том, что “капитализм сам себе создает рынки сбыта”. Люксембург, как мы сегодня понимаем, была права, но из-за этого спора сама тема на многие десятилетия стала в СССР “табу”, что во многом и привело страну к гибели.

Итогом вышеупомянутого кризиса стало резкое усиление циклических кризисов, бывших до того обычным, но не критичным явлением. Теперь они стали намного продолжительнее. Депрессию после кризиса 1907 года даже лет двадцать назад называли в США “Великой”. Главное же, стало понятно, что единственный способ продолжить развитие — это перераспределить рынки сбыта в свою пользу. Первая мировая война была битвой за рынки с единственным прямым результатом — одна из технологических зон, имевшая до того не только собственное производство, но о собственную валютную систему, эту систему потеряла. Имелось и косвенное, но немаловажное следствие: приход к власти в бывшей Российской империи партии, которой удалось сделать то, что не удалось национальной буржуазии царского времени, — построить собственную технологическую зону. Пятую и последнюю.

К началу ХХ века объем рынка, который было необходимо контролировать по-настоящему независимому государству, составлял около 50 миллионов потребителей…

Хочу пояснить, что в данном контексте подразумевается под словом “независимость” и его не совсем точным синонимом “самодостаточность”. Независимое государство — это такое, у экономики которого имеется независимое от внешних факторов ядро. Во-первых, в нем имеются все (или почти все, за исключением непринципиальных) отрасли экономики. Во-вторых, во всех этих отраслях государство находится на передовых мировых позициях или может выйти на них достаточно быстро. И, в-третьих, страна способна достаточно долго развиваться даже при полном отсутствии внешней торговли. Изоляция на какой-то срок не должна стать для нее катастрофой. Реально независимое государство не может не иметь независимой экономики. Обратное же, вообще говоря, может быть и неверно.

Итак, к началу прошлого столетия в Европе осталось только пять-шесть реально независимых государств, имеющих самодостаточную экономику. Российская империя, Германская, Австро-Венгрия, Франция, Великобритания и, возможно, Испания. Все остальные страны неизбежно были вынуждены присоединиться в качестве сателлитов или “младших” партнеров к объединениям, возглавляемым одной из перечисленных стран.

Первая мировая война не разрешила базовые экономические противоречия. Для передела рынков необходима была война вторая, из которой вышли невредимыми только две технологические зоны из пяти. Германская и Японская попросту исчезли, а Британия еще до конца войны от претензий на собственную зону отказалась, разрешив США напрямую торговать с колониями Соединенного королевства, минуя Лондон.

Как и следовало ожидать, первое время Соединенные Штаты отлично развивались, осваивали новые рынки, делали бомбы и рвались в космос... А вот дальше начались те же самые проблемы со сбытом.

К середине ХХ века объем рынков, который было необходимо контролировать стране для обеспечения самодостаточной и развивающейся экономики, составлял около 500 миллионов человек. В этот момент по-настоящему независимыми и лидерами крупных межстрановых объединений могли быть лишь два государства, не более. Так и произошло — остались только СССР и США. Китай и Индию можно было не принимать во внимание — они не являлись потребительскими рынками в современном понимании этого слова, их экономики во многом носили натуральный характер. Однако мировая экономика продолжала развиваться, и к концу третьей четверти ХХ века объемы рынков, необходимые для нормального развития самодостаточной экономики, достигли величины порядка миллиарда человек... И стало понятно, что в мире может остаться только одно независимое государство.

Несостоявшаяся победа
Вопреки распространенному мнению, шансы стать победителем склонялись на сторону Советского Союза.

Кризиса было не миновать обеим сверхдержавам. Но поскольку объем рынков у Советской зоны был существенно меньше, чем у Американской, у нас кризис начался раньше, а именно — в самом начале 60-х годов. Однако диспропорции благодаря плановой советской экономике, по возможности, компенсировались, так что кризис развивался медленно. К концу 70-х мы только вышли на нулевые темпы развития экономики. А вот в США все началось хотя и позже, но быстро и жестко. 1971 год — дефолт, отказ от обмена долларов на золото, затем поражение в войне во Вьетнаме. 1973—74 годы — нефтяной кризис, резкий рост цен на нефть и, соответственно, издержек, затем — стагфляция (инфляция, сопровождаемая застоем или падением производства, высоким уровнем безработицы). Это был натуральный кризис падения эффективности капитала, реинкарнация кризиса конца XIX — начала XX века. Маркс мог бы улыбнуться: капитализму грозило поражение в полном соответствии с его теорией, но не потому, что социализм рос быстрее, а потому, что он падал медленнее.

Сознавали ли члены Политбюро ЦК КПСС после катастрофического “нефтяного” кризиса 1973 года, что Советский Союз выиграл “холодную войну” и что перед ними встал вопрос — нужно ли добивать противника и форсировать разрушение “западной” экономики и США? Я достаточно много сил потратил на то, чтобы разобраться, был ли этот вопрос сформулирован в явном виде, и какой на него был дан ответ. Мое расследование (которое состояло в беседах с бывшими высокопоставленными функционерами ЦК КПСС и КГБ СССР) показало следующее. Во-первых, вопрос был поставлен. Во-вторых, ответ был сведен к двум значительно более простым, а главное, технологическим проблемам.

Одна из них касалась возможностей СССР контролировать территории, входившие на тот период в зону влияния США. После распада “суверена” там неминуемо должны были начаться неконтролируемые, во многом разрушительные и опасные для всего мира процессы. Вторая касалась готовности СССР оказаться один на один с Китаем, который к тому времени уже начал технологическую революцию.

Ответы на оба эти вопроса оказались отрицательными — руководители страны пришли к выводу, что СССР не имеет возможности контролировать почти половину мира, скатывающуюся к тоталитаризму, разгулу терроризма и анархии, и одновременно ограничивать растущие возможности Китая. СССР начал процесс, который позже получил название “разрядка”.

По сути дела это была длинная цепь уступок противнику. Советский Союз вступил в переговоры с Соединенными Штатами по стратегическим вооружениям, которые понизили остроту бюджетных проблем Америки. Запад находился в остром нефтяном кризисе, а СССР начал поставлять туда нефть и газ. Идеологи капитализма не знали, как бороться с советским идеологическим и политическим давлением (достаточно почитать тексты, которые писали в то время Киссинджер и Бжезинский), а СССР пошел на переговоры по гуманитарным вопросам, которые завершились подписанием в 1975 году знаменитого акта в Хельсинки, включившего в себя так называемую “гуманитарную корзину” — она и легла потом в основу тотальной критики СССР/России в части нарушений “прав человека”.

Иными словами, руководство СССР решило сохранить status quo — не расширяться за счет разрушения конкурента, а попытаться закрепиться в более или менее фиксированных границах проектных территорий. Это было принципиальнейшей ошибкой — как если бы ребенок не просто отказался расти, но и принял бы меры для реального осуществления этой идеи (например, вместо школы продолжал бы ходить много лет в детский сад).

Тем временем руководство США нашло выход из положения. Было необходимо запустить новую “технологическую волну”, что невозможно сделать на спаде и без войны. А поскольку расширить рынки нельзя, необходимо это расширение имитировать. Денежные власти США начали стимулирование конечного спроса, что и составляло суть политики “рейганомики”.

Цель была достигнута: новая “технологическая волна” запущена, СССР распался — и как технологическая зона, и как отдельная страна. Теоретически в этот момент следовало остановиться. Нужно было активами (в том числе рынками), полученными на распаде противника, “закрыть” долги, образовавшиеся за десятилетие “рейганомики”. Однако к власти в то время уже пришла администрация Клинтона — ставленники Уолл-Стрита, для которых эмиссия и создание новых долгов были главными источниками доходов. Вместо того, чтобы “закрыть краник”, они использовали полученные активы как залоги под новые долги. Как следствие, пришел “золотой век” Клинтона, который сменился перманентными кризисами 2000-х годов. И сегодня можно смело сказать, что современный кризис — это реинкарнация кризиса 70-х годов. Очередной кризис падения эффективности капитала. Только раньше падение происходило в рамках конкуренции нескольких технологических зон, а сегодня — в рамках одной. Сути дела это не меняет.

Есть и еще одна тонкость. Предыдущие два кризиса происходили в ситуации более или менее естественного накопления долгов. Исключением стало начало 30-х годов. Тогда ужас “Великой” депрессии был во многом вызван падением частного спроса после 20-х годов, когда он несколько стимулировался кредитным механизмом. Сейчас заканчивается период массового стимулирования спроса за счет механизма “рейганомики”, поэтому всех ждет не медленное загнивание (как это было в 80-е годы в СССР), а предшествующее весьма и весьма глубокое падение.

Но это еще полбеды. Главное же — отказывает механизм научно-технического прогресса, который несколько веков определял развитие человечества. Он исчерпан. Целиком и полностью. У него нет больше ресурса.

Поэтому Россию ждут серьезные проблемы, связанные со списанием неподъемных долгов и, соответственно, разрушением всей мировой финансовой системы. Это значит, что искать новую модель развития нам придется не в тиши кабинетов, имея впереди как минимум несколько десятилетий, а в крайне жестких социально-политических условиях. Можно сколько угодно объяснять, что проблемы Египта нам не грозят, но давайте рассуждать здраво: наше отличие только в одном: что большая часть населения Египта тратит на еду 80 процентов своих доходов, а мы — только 40. Но при том росте цен, который сегодня наблюдается, долго ли нам ждать?

Торжество ссудного процента
Именно в тот период отказа от победы в “холодной войне” фактически начался отказ от базовых принципов “Красного” проекта. Несколько позже, уже во второй половине 1980-х годов, Горбачев объявил, что СССР больше не будет нести миру свои ценности, поскольку переходит к ценностям “общечеловеческим”. Отказавшись от советской системы глобализации, Горбачев неминуемо ввел нас в систему глобализации “Западного” проекта, поскольку другой попросту не было.

О концепции глобальных проектов я уже рассказывал читателям “Дружбы народов” в 6-м номере журнала за 2009 год. Сейчас лишь напомню основные положения.

Основой любого глобального проекта является надмирная идея, выходящая далеко за пределы видимого и ощущаемого пространства. Мало того, изначально подобная надмирная идея должна быть заявлена как Истина для всех, на все времена и без альтернатив. Однако одного этого недостаточно. Для того, чтобы массы людей, вдохновившись идеей, занялись ее воплощением во всемирном масштабе, необходимо эту идею перевести в политическое измерение, в котором, собственно, и реализуются любые идеи. Для успешного развертывания глобальный проект должен утвердиться в опорной стране. Она должна быть крупной, мощной в экономическом и военном отношении. Только сильная страна, являясь признанным лидером проекта, может удержать прочие государства от беспрерывных конфликтов между собой и обеспечить присоединение к проекту все новых и новых участников. С этого момента глобальный проект становится иерархическим, управляемым из единого центра и откровенно экспансионистским.

За историю человечества таких надмирных идей возникло не так уж много. В нашей стране более или менее известна история всего-навсего трех проектов: Христианства (которое уже давно распалось на несколько проектов), Ислама и Коммунизма.

Остановимся более подробно на ситуации последних 500 лет в Европе.
В XVI веке, после катастрофического “золотого” кризиса, случившегося в результате резкого падения цены на золото, игравшего тогда (да и почти всю писаную историю) роль Единой меры стоимости (ЕМС), и последующего разрушения системы натурального феодального хозяйства, в Европе начал развиваться новый, Капиталистический проект. Его идейной базой стала Реформация. В доктринальном плане этот проект отошел от библейской системы ценностей и отказался от одного из догматов — запрета на ростовщичество, поскольку экономической базой Капиталистического глобального проекта стал ссудный процент. Запрет, разумеется, не мог быть отменен в догматике. В тезисах Мартина Лютера, например, он присутствует в полном объеме, но был снят в мифе о так называемой “протестантской этике”. В системе ценностей принципиально изменилась базовая цель. Если в Христианском проекте, во всех его вариациях, основой является справедливость, то в Капиталистическом — корысть, нажива.

Именно с Капиталистическим проектом, с наличием ссудного процента, связан еще один феномен человечества — так называемое технологическое общество. Его не смогло создать ни одно государство или цивилизация, которое не одобряет ссудный процент. Единственное исключение — Советский Союз.

Золото в реторте
Капиталистического проекта “в явном виде” сегодня не существует. В XIX веке произошли серьезные изменения в его экономической основе, существенно преобразовавшие базовые ценности. Связано это с тем, что догматическая структура Капиталистического проекта была неустойчива и настоятельно требовала изменений. Либо дальнейшего отказа от библейских ценностей (новые капиталистические государства еще во многом были христианскими), либо же возврата к запрету на ростовщичество. Примечательно, что реализовались обе идеи.

Обе родились в конце XVIII века. Первой из них, положенной в основу “Западного” проекта, стал обходной путь осуществления многовековой мечты алхимиков о синтезе золота в реторте. Понятно, почему стремились создать именно золото — на тот момент оно было для всего человечества Единой мерой стоимости. Затем пришло простое решение: если невозможно синтезировать золото, то следует изменить меру стоимости — установить такую, которую можно создать в реторте. А потом контролировать этот сосуд, не допуская к нему никого постороннего. Именно из этой идеи (о второй я расскажу ниже) вырос механизм финансового капитализма, а затем и новый глобальный проект.

Не вдаваясь в детали, можно сказать, что сегодня Единая мера стоимости — это американский доллар. А единственная “реторта”, где он рождается, — Федеральная резервная система США, частная контора, владельцами которой являются крупнейшие инвестиционные банки Уолл-стрит. Вся мировая финансовая система, с ее институтами, такими как МВФ, Мировой банк и многие другие, своей главной задачей видят именно сохранение монополии ФРС на денежную эмиссию.

Разумеется, этот проект, который активно развивался в XIX—XX веках, процветал исключительно благодаря ссудному проценту. Основными его стадиями стало создание первого частного госбанка (с монопольным правом денежной эмиссии) в Англии в середине XIX века, создание ФРС США в начале XX века, Бреттон-Вудские соглашения 1944 года, отмена привязки доллара к золоту в 1973 году и, наконец, распад “Красного” проекта в 1991 году. А изменение названия с Капиталистического на “Западный” связано с тем, что укоренившееся в наших СМИ выражение “Запад” обычно упоминается именно для описания проектных организаций “Западного” глобального проекта — таких стран, как США или Великобритания, и некоторых чисто проектных образований, вроде МВФ, НАТО и т.д.

Базовая система ценностей в “Западном” проекте по сравнению с Капиталистическим изменилась довольно серьезно. Именно “Западному” проекту мы обязаны созданием новой Нагорной проповеди — “Протестантской этики”, которая de facto отменила оставшиеся библейские ценности. Да и в экономике произошли серьезные изменения, поскольку основные богатства стали создаваться не в материальной сфере, не в производстве или за счет природной ренты, а путем безудержной мультипликации чисто финансовых активов. Такая модель привела к тому, что доля финансовых ценностей, которые в XIX веке составляли менее половины всех активов человечества, на сегодня составляют более 99 процентов. Только объем финансовых фьючерсов, например, на нефть, превышает объем физической нефти (в ценовом выражении) в сотни и тысячи раз.

Такой способ создания активов “на печатном станке” в условиях уже существующей технологической цивилизации вызвал к жизни феномен “сверхпотребления”. Развитие системы потребительского кредита на базе эмиссии доллара позволило резко увеличить уровень жизни немалой части населения в границах “Западного” проекта. Вместе с тем это одновременно уменьшило желание бороться за реализацию проектных ценностей, поскольку борьба неминуемо снижает жизненный уровень. До распада мировой системы социализма рядовых последователей “Западного” проекта сплачивала внешняя угроза. После ее исчезновения они полностью расслабились. В результате одно из основных направлений межпроектной борьбы, демографическое, оказалось для “Западного” проекта потерянным навсегда.

Кроме того, изменение основного способа производства не могло не только серьезно изменить психологию проектной элиты, но и резко сузило ее управленческую часть: на сегодня, основные проектные решения в “Западном” проекте принимает фактически узкая группа лиц, состоящая от силы из нескольких десятков человек.

Ренессанс социалистических идей
А теперь вернемся к судьбе второй идеи — запрету на ростовщичество.
В XVIII веке, практически одновременно с появлением идеи финансового капитализма, в работах социалистов-утопистов появились идеи, которые стали основой для развития “Красного” проекта. С точки зрения библейской догматики, он был попыткой вернуть запрет на ростовщичество (в форме обобществления средств производства). Однако его идеология имеет одну важную особенность — серьезный уклон в социальную сферу, мощное развитие социальных технологий.

Слабое место “Красного” проекта — полное отсутствие мистической составляющей, которое вначале было не слишком заметно из-за контраста с проектами Капиталистическим и “Западным”. Однако, когда противники начали перенимать у “Красного” проекта социальные технологии, этот недостаток стал играть все большую роль. Не исключено, что именно стремлением восполнить пробел объясняются попытки Сталина “реанимировать” православие в 40-е годы, но его смерть остановила эти начинания.

“Красный” проект, который в СССР развивался, если так можно выразиться, в достаточно резкой “коммунистической” форме, проиграл, но не исчез окончательно, а перешел в латентную форму. Резкое падение уровня жизни в странах “Западного” проекта после неизбежного и скорого глобального экономического кризиса неминуемо вызовет мощный ренессанс социалистических идей.

Кроме того, скорее всего в силу проблем с долларом в качестве Единой меры стоимости, человечество (по крайней мере, на время), объективно будет вынуждено всерьез рассмотреть возможность возвращения в житейскую практику библейского догмата о запрете на ростовщичество. Подобный вариант подкрепляется еще одним обстоятельством.

Дело в том, что в VII веке за пределами Европы возник еще один проект на библейской системе ценностей — Исламский. Он активно развивался почти
1000 лет, но переход к имперской стадии в рамках Османской империи практически привел к его замораживанию. И только в XX веке попытки “Западного” и “Красного” проектов разыграть в своих интересах “исламскую карту” привели к возрождению Исламского глобального проекта в новой редакции. Немаловажным фактором его оживления стала также демографическая динамика, в результате которой стремительно выросло население мусульманских стран.

Основная черта Исламского проекта — очень сильная идеологическая составляющая. Связано это с тем, что включенные непосредственно в догматику Корана нормы и правила общежития делают его активными проповедниками практически любого носителя проекта. Это существенно отличает его от всех остальных глобальных проектов, которым такая активность бывает присуща только на самых ранних стадиях развития.

Однако следует вспомнить о феномене “технологической цивилизации”. Основной проблемой Исламского проекта, который явно рвется к контролю над Европой и ищет базовую страну для перехода к иерархической стадии, — это полная невозможность отстроить на собственной базе современную технологическую структуру. Использовать опыт Капиталистического и “Западного” проектов он не может — ссудный процент в Исламе запрещен категорически. По этой причине не исключено, что проникновение Ислама в Европу начнет принимать социалистический оттенок, что неминуемо будет коррелировать с подъемом аналогичных настроений в условиях острого экономического кризиса.

И в заключение несколько слов о Китае, который сегодня стоит на распутье. Пока еще не понятно, какой путь развития он выберет. Поднимет ли упавшее знамя “Красного” проекта, то есть пойдет по интернациональному проектному пути, либо же останется в рамках чисто национальной империи, которую в принципе не будут волновать мировые процессы, напрямую не затрагивающие национальные интересы этнических китайцев и их вассалитет. Многое говорит за то, что коммунизм в его классической форме не является целью Поднебесной. Китай в полной мере адаптирует капиталистический инструментарий, в то время как коммунистическая атрибутика сохраняется только затем, чтобы смягчить преобразования.

Пока создается впечатление, что Китай не заинтересован в создании собственного глобального проекта ни на “Красной”, ни на какой-либо другой (например, буддистско-конфуцианской) основе, чем существенно ограничивает собственные возможности по контролю над миром.

Крах “Западного” проекта
В начале 1990-х годов США вели себя в полном соответствии с базовыми
проектными принципами. Они активно пропагандировали свои ценности как “единственно верные и универсальные в мире” и заявляли, что “огнем и мечом” вменят их всему человечеству. Не будем сейчас говорить о том, как такая позиция сочетается с библейскими принципами (хотя одна из интерпретаций притчи о “Вавилонском столпотворении” утверждает, что “башня” американской экономики должна рухнуть так же и по той же причине, что и Вавилонская). Однако факт остается фактом — попытка построить глобальную “Вавилонскую башню” по американским чертежам, навязать миру господство ценностей “Западного” проекта, в общем, не очень удалась. И какова же оказалась реакция американских властей?

На мой взгляд, они начали движение назад. Если вспомнить политику президента Буша, то можно отчетливо увидеть попытки изменить экономическую модель. Грубо говоря, он (явно или неявно) рассматривал вопрос о возврате к Капиталистическому проекту, о выходе из экономического кризиса за счет возврата к исходно христианским ценностям (в противовес либерализму и политкорректности), об изоляционизме и сбросе с американского бюджета тяжести поддержки мировой финансовой системы. Иными словами, речь шла о выходе США из “Западного” проекта.

Курс продолжил и преемник Буша. В своем выступлении на открытии
64-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре 2009 года президент США Барак Обама сказал примерно следующее: по его мнению, в том году больше, чем когда-либо прежде, не просто в современной, а в человеческой истории вообще, “интересы государств и народов являются общими”. “Настало время для того, чтобы мир двинулся в новом направлении”, — подчеркнул глава Белого дома. — Мы должны начать новую эру сотрудничества, основанную на взаимных интересах и взаимном уважении, и наша работа должна начаться прямо сейчас”. (Удивительным образом этот пассаж почти дословно воспроизводит тезис Михаила Горбачева о новой доктрине “баланса интересов”, которая-де должна была прийти на смену “балансу сил”.) Обама признал, что “многие в мире стали смотреть на Америку со скептицизмом и недоверием” и что политика прежней администрации США, привыкшей действовать в одностороннем порядке, порождала в мире “рефлексивный антиамериканизм”.

Какой же должна быть, по Обаме, грядущая “эра мирового милосердия”? “Демократия не может быть привнесена в какую-либо страну извне. Каждая страна будет следовать по пути, который коренится в культуре ее народа, и в прошлом Америка слишком часто была избирательна в своей пропаганде демократии”. Иными словам, США фактически отказываются от своей позиции лидера “Западного” проекта и более не намерены силой вменять всему миру его принципы (что не помешало Соединенным Штатам пару лет участвовать в военной агрессии против Ливии или, наверное, будет точнее сказать — инициировать эту агрессию).

Выводы просты. Во-первых, если США отказываются от своей роли лидера “Западного” проекта (независимо от того, есть у них ресурсы продолжать эту политику или их уже нет), то последнему пришел конец. А значит, рано или поздно (с учетом начавшегося мирового экономического кризиса — скорее, рано) начнется распад и технологической зоны США, то есть всей системы мирового разделения труда, построенной на американском спросе, выраженном в долларе. Можно долго рассуждать, каковы будут последствия, но самое простое — это вспомнить Россию 1990-х годов, в которой жесточайшая технологическая деградация была следствием не только откровенно антигосударственной политики “либерал-реформаторов”, но и сугубо объективного фактора — разрушения собственной системы разделения труда с утратой большей части рынков сбыта. И такая же перспектива ждет завтра США и весь мир.

Во-вторых, отказ США от жесткого насаждения своей ценностной базы оставляет весь мир в глубоком идеологическом вакууме. На протяжении уже пары десятилетий народу говорилось о том, что социалистические идеи — это заведомый вред (что сопровождалось колоссальным иллюстративным материалом, специально для этого изготавливаемым). Про то, что сделали с религиозными идеями сторонники “прав человека” и “политкорректности”, и говорить нечего. И если в СССР/России еще можно было отказываться от базовых идей, кивая на то, что альтернатива (“Западная”) есть, то сегодня ситуация совсем другая: альтернативы как раз нет. Что само по себе крайне опасно и чревато серьезными проблемами. В первую очередь распадом мира на многочисленные и весьма враждебно относящиеся друг к другу кластеры. В-третьих, не нужно забывать, что США — это довольно сложно устроенное общество, в которое входят носители самых разных идеологий. Да, сегодня они все находятся под жестким контролем, что, в общем, естественно, поскольку высокий уровень жизни обеспечивается именно за счет доминирования идеологии “Западного” глобального проекта. Но, как мы знаем на примере СССР, сказавши “А” (то есть отказавшись от доминирования в мире своей идеологии), придется говорить и “Б” (отказаться от этого же и во внутренней жизни). А это значит, что в среднесрочной перспективе США предстоит ввергнуться в пучину жесточайших идеологических споров и баталий, которые вряд ли будут способствовать быстрому выходу из экономического кризиса.

Способы сохранить власть
Собственно, баталии уже идут. И в США, и в Евросоюзе, и в России продолжаются митинги, с которыми власти борются теми или иными способами. При этом они вполне отдают себе отчет в том, в каком направлении разворачивается ситуация:
в США, как пишут в интернете, полицейских и армию тренируют на макетах американских городов (почти в натуральную величину), в России всерьез обсуждают варианты повышения налогов, в том числе, на недвижимость и на роскошь. Все это говорит о том, что общий негатив ближайшего будущего власть понимает. Но вот как она это понимает?

Обращаю внимание на митинги. Несмотря на активные попытки (у нас — так точно) придать им антивластную направленность, на самом деле они обращены не против власти, а апеллируют к ней. Общество, точнее, его наиболее деятельная часть (а выступает, в основном, “средний” класс), пытается объяснить власти, что нужно что-то менять в политике. А та реагирует достаточно своеобразно — придумывает разные способы, как бы сохранить существующую систему любой ценой.

Дело в том, что на памяти человечества не было еще ситуации, когда бы элита получала такой колоссальный (и по объему, и по относительной доле) кусок общественного пирога, при этом практически не неся никакой ответственности за свою деятельность. И дело даже не в том, что никто не хочет отказываться от такого счастья — это понятно. Проблема еще и в том, что какая бы ни была новая общественно-политическая система, она неминуемо будет предусматривать куда большую личную ответственность.

А вот это уже просто страшно! Работать эти люди не умеют — просто потому, что их статус и их доходы никак не зависели от качества их деятельности как администраторов и политиков, причем многие десятилетия. В отличие, скажем, от 60-х — 70-х годов прошлого века, не говоря уже о более ранних временах. Разумеется, под работой я имею в виду осуществление некоторых общественных функций, которые почти автоматически предполагаются у представителей элиты, даже не обязательно государственной. Сама мысль о такой ответственности была начисто вычищена в рамках “либеральной революции”, начиная с конца 60-х годов. Последствия мы сегодня и ощущаем.

Эти люди, наши (и российская, и мировая) элиты, не могут себе позволить ни взять ответственность на себя, хотя бы потому, что не понимают, что это такое, ни позвать во власть людей, которые это понимают. Опасаются, что на их фоне будут выглядеть как-то не очень убедительно. А то, что негатив будет множиться и множиться, элиты понимают. Отказываясь от конструктивного диалога с обществом, они неминуемо готовят меры борьбы с диалогом деструктивным. До которого, рано или поздно, дело дойдет по мере ухудшения экономического состояния.

У нас в этом смысле еще не самый плохой вариант. В России, в общем, нет “среднего класса” как инструмента стабилизации социально-политической жизни. Ну, вернемся мы в 90-е годы с узким классом олигархии и нищим, как и в то время, прочим населением. Власть такого поворота не боится, она уже “проходила” подобную ситуацию. Без бунта. Правда, тогда почти у всех имелись бесплатные квартиры, полученные от Советской власти, а сегодня с жильем уже появились проблемы. Завтра, если поднимут налоги на недвижимость, их станет еще больше.

Разумеется, налог можно ввести так, чтобы у бедных проблем не было, но кто поверит, что наши власти не сделают все максимально глупо? Уж сколько раз наступали на одни и те же грабли, наступят и еще раз, тем более, что депутаты никакой ответственности не несут. Богатые смогут пролоббировать для себя лазейки — а бедные (то есть люди без значимых текущих доходов), но владеющие полученными еще в СССР квартирами, станут платить “по полной”, чтобы обеспечить элите бюджет, достаточный для поддержания привычного уровня “откатов” и “распилов”.

На Западе тоже все “не слава Богу”. Там сохранить “средний” класс не получится по той простой причине, что последние десятилетия он, в основном, существовал за счет роста долговой нагрузки. Напомним — рост долга домохозяйств перед кризисом (то есть до осени 2008 года) составлял около 10 процентов в год — или
1,5 триллиона долларов в год.

Сегодня Обама резко увеличил дефицит бюджета с той же целью — стимулировать частный спрос. Однако долго это продолжаться не может, а значит, неизбежно должен установиться уровень спроса, соответствующий реальным доходам домохозяйств. А доходы эти, в общем, известны. Если реально оценить сегодняшние инфляцию и покупательную способность доллара, то получится, что средние зарплаты такие же, как в конце 50-х, а доходы домохозяйств — такие же, как в первой половине 60-х годов (разница образовалась из-за увеличения среднего количества работающих в одной семье).

Но по современным меркам, жизнь в стиле начала 60-х — это отнюдь не уровень жизни “среднего” класса! Опять же, эти расчеты справедливы только для нынешних доходов, а по мере сокращения спроса начнут падать и они. Так что ситуация будет только ухудшатся. И вот тут нужно вспомнить, что одно из определений “среднего” класса — люди с типовым потребительским поведением (обеспеченным соответствующими доходами, разумеется). Но потребляют они не только товары или услуги, но и — поведение власти. Нынешней власти, которая формируется современной элитой. Если культура потребления у большей части населения изменится — власть станет крайне непопулярной.

Вот и получается, что у элит практически всех стран возникли серьезные проблемы. Они еще пытаются объяснить, каждая — своему обществу, что все вернется “на круги своя”, но никто этому не верит. Ни сама элита, ни общество, которое выходит на митинги.

А вариантов развития ситуации всего три. Точнее, два, но с переходным периодом, который может затянуться. Первый вариант — элита выдвигает из своих рядов лидера, который меняет ситуацию, “правила игры”, социально-политическую модель, сохранив при этом часть элиты. Не всю, конечно. Второй — общество “сносит” элиты, и к власти приходит антиэлита (как это было в России в октябре 1917 года). И есть промежуточный вариант, при котором элита тщательно ликвидирует в своих рядах потенциальных “наполеонов” и при этом активно усмиряет общество. Подобная ситуация неустойчива, мы это хорошо знаем из нашей истории в период с февраля по октябрь 1917 года (вспомним Корниловский мятеж!), но, по всей видимости, именно с ней предстоит столкнуться, например, США.

Удержать ситуацию по прежним “правилам игры” невозможно, необходимо
жестко централизовать управление экономикой и государством. А резкое изменение правил требует серьезных поводов. И намеренно создавая их, элиты не станут гнушаться и уже не гнушаются ничем.

В общем, целенаправленная работа по созданию “подушки безопасности” для элит идет уже давно. Главный вектор, определяющий направление развития современного либерального общества, — это упор на “средний” класс. Представителям этого класса постоянно внушают убеждение, что разные традиционные ценности гроша ломаного не стоят, коль они компенсируются ростом доходов. Зачем это делается, понятно. Это один из способов сохранения власти. Элита таким образом объясняет народу, что самая главная и, в общем, единственная ценность на свете — это деньги. А деньги дает она, любимая. Стало быть, за нее, элиту, и надо держаться изо всех сил…

Именно отсюда идет разрушение семьи (которая, если сильна, всегда “забивает” государство, что хорошо было видно на примере СССР) через ювенальные технологии и постоянную пропаганду гомосексуализма, разрушение религии и церкви, уничтожение образования, национальной культуры (именно культуры, а не ее имитации для поддержания туризма) и развитие так называемого мультикультурализма.

Разумеется, людям это все не нравится, однако постоянный рост уровня жизни и усиление контроля спецслужб за счет развития информационных технологий до последнего времени позволяли держать ситуацию под контролем. И вот здесь, совершенно некстати, случилось страшное — начало “острой” стадии кризиса вызвало падение уровня жизни “среднего” класса. Разумеется, процесс только начался, но уже и то, что произошло, показало современной “западной” элите — ее положение под угрозой. Все наработанные технологии управления обществом стали давать сбои.

Одно дело — контролировать небольшой процент недовольных, другое — массовые выступления. И здесь, естественно, элиты сплотились. Объединило их понимание того, что допускать неконтролируемое развитие событий нельзя. Недолго и власть потерять. А значит, нужно любой ценой заставить пока еще существующий “средний” класс сплотился вокруг элиты. Точнее, вокруг государства, которое эта элита пока контролирует. Необходимо, чтобы народ испугался чего-то большего, чем потеря денег. А поскольку страх перед грозящей бедностью весьма силен, то обычным страхом его не перешибешь. Необходим ужас.

По этой причине я был уверен: в скором времени следует ждать чего-то, что повергнет людей в ужас. И такое событие действительно произошло. Я говорю о бойне в Норвегии, устроенной Брейвиком. Массовое убийство настолько всех ошеломило, что большинство не заметило немалого количества странностей и натяжек, сопровождающих официальную версию событий. Тем не менее, террористический акт идеально отвечает целям элиты. Пресса всячески подчеркивает традиционалистские убеждения массового убийцы. Ужас должен был исходить непременно от традиционного общества — “средний” класс нужно толкать в объятия либерального государства и либеральных элит, а не в сторону традиционных ценностей. Поэтому СМИ, контролируемые элитой, молчат о групповых изнасилованиях школьниц в Норвегии выходцами из южных стран, хотя они случаются все чаще. Поэтому СМИ не говорят о росте наркомании и падении рождаемости — перед ними поставлены другие задачи. А вот массовое убийство, совершенное человеком, который, якобы (правды мы все равно уже сегодня не узнаем), поддерживает традиционные ценности, — это именно то, что нужно элите и власти.

Трудно сказать, будут ли в будущем предприняты аналогичные акции, но, в любом случае, достигнуть цели современной “западной” элите не удастся — падение экономики окажется слишком сильным. Впрочем, элита в это пока не верит. Но вот что она сумеет сделать — это устроить массовый межнациональный конфликт, который резко усилит традиционные ценности в обществе. К сожалению, это произойдет через очень сильное обострение ситуации, сравнимое с нашей Гражданской войной. И основной вопрос, который сегодня стоит задать: сможет ли общество в европейских странах понять, кто был реальным заказчиком кровопролития на острове Утейя? Или уже никогда не поймет? В конце концов, образование и культура уничтожаются не просто так, а с глубоким смыслом.

Возвращение “Красного” проекта
Как пойдет ситуация дальше? Новых пророков пока не видно, так что выбирать приходится из существующих проектов. Поскольку предстоящий экономический кризис резко опустит уровень жизни во всех западных странах (который сейчас существенно завышен за счет феномена сверхпотребления, связанного с эмиссией доллара), то концепции “наживы” во многом сменятся на “справедливость”. И это означает ренессанс “Красного” проекта и еще большее усиление Исламского проекта. Что произойдет в США, автор предсказывать не берется, а в Европе вопрос будет только один: сможет ли социалистическая идея ассимилировать исламское население или Европа вольется в исламский мир? Отметим, что до сих пор ассимилировать ислам удавалось только в рамках развития социалистических идей, в связи с чем я считаю, что именно в Европе “Красный” проект ожидает мощная экспансия.

Ренессанса чисто Христианских проектов (“Византийского” в форме православия и “Католического”) в ближайшем будущем ждать не приходится. Дело в том, что такой мощный кризис, как распад мировой системы разделения труда, распад единого долларового пространства, будет требовать от всех участников активных, если не агрессивных действий. Политика же “христианских” проектов существенно определяется их догматикой, которая в качестве одного из главных достоинств называет смирение. Иными словами, возрождение этих проектов возможно, но не в среднесрочной, а тем более не в краткосрочной перспективе. Это потребует весьма длительного времени.

Есть и еще одна причина, по которой именно “Красный” проект должен приобрести в ближайшем будущем особое значение. Я уже говорил о том, что ссудный процент, разрешенный в XVI веке, создал новый феномен в истории человечества — “технологическое общество”. Ускоренный технический прогресс последних столетий, который, в частности, резко уменьшил смертность и позволил существенно нарастить численность человечества, вызван именно этим явлением. Не исключено, что обязательным условием для этого феномена является одновременное наличие ссудного процента и библейской системы ценностей. Даже Япония и Китай, в общем, развивают свои технологии только за счет западных стран — инвесторов и потребителей произведенной ими продукции. Про ислам и говорить нечего — все попытки создания технологической цивилизации на внутренней базе исламских народов оказались неудачными.

В то же время отказаться от технологических достижений человечество на сегодня не готово. И тем более важно то, что было одно исключение из этого довольно жесткого правила. О нем я уже говорил выше, но стоит повторить. Технологическая цивилизация была построена в СССР — стране, в которой ссудный процент был запрещен не менее, если не более жестко, чем в исламских странах. Этот уникальный опыт “Красного” проекта не может не быть востребован, поскольку, скорее всего, предстоящий кризис Единой меры стоимости вызовет по крайней мере временный отказ от использования ссудного процента. Связано это с тем, что разрушение единого эмиссионного долларового пространства будет, вернее всего, происходить постепенно. На первом этапе, с большой вероятностью, мир разделится на несколько эмиссионных валютных зон: доллара США (выпускать который, видимо, рано или поздно станет не частная контора, а федеральное казначейство), евро и юаня.

Не исключено, что возникнут еще две зоны: так называемого “золотого динара” и российского рубля. Собственно говоря, последнее абсолютно обязательно для сохранения России как единого государства. Правда, при нынешнем руководстве нашей экономикой это достаточно маловероятно.

Если учесть, что рынки должны быть глобальными, такая система окажется заведомо менее рентабельной и, скорее всего, продолжит свой распад. В результате отдельные государства, чтобы защитить свои суверенитеты, начнут все жестче и жестче ограничивать права отдельных частных субъектов на присвоение прибыли. Это, в конце концов, почти неминуемо приведет к законодательному или даже идеологическому запрету на частное использование ссудного процента.

Возвращаясь к основной теме, можно отметить, что в Европе ближайших десятилетий мощная экспансия “Исламского” проекта встретит три серьезных сопротивления. Первое — со стороны умирающего “Западного” проекта. Схватка будет безжалостной и бескомпромиссной. Второе — со стороны национальных государств, объединенных в рамках Евросоюза. Здесь давление “Исламского” глобального проекта окажется слабее, поскольку национальные проекты, по определению, не в силах долго противостоять проекту глобальному. Третьим субъектом сопротивления станет возрождающийся “Красный” проект, и здесь отношения будут очень сложными. С одной стороны, “Красный” проект может ассимилировать исламское население Европы (как это было сделано в СССР), и в этом смысле он представляет для “Исламского” проекта главную опасность. С другой — некоторые его черты необходимо максимально поддерживать, поскольку именно они должны будут обеспечить сохранение технологической цивилизации в Европе. В результате этих процессов, скорее всего, в Европе возникнет новый глобальный проект, некий симбиоз ислама и социализма, который можно условно назвать “исламским социализмом”.

Ситуация в России будет отличается от европейской только одним: куда более развитыми принципами и механизмами “Красного” проекта. И это несет огромную угрозу “Западному” проекту, поскольку описанные выше варианты развития событий в Европе могут существенно быстрее реализоваться в России и тем самым серьезно ускорить окончательный распад “Западного” глобального проекта.

Неслучайно “Западный” проект бросил значительные силы на срочное разрушение в России реликтов “Красного” проекта: его наемные менеджеры начали агрессивно проталкивать немедленное вступление России в ВТО, разрушать государственную систему пенсионного обеспечения, здравоохранения, образования. Смысл этих действий понятен. Россия на протяжении тысячелетия была исключительно проектной страной и попросту не может существовать без великой идеи. Разрушение “Красного” проекта впервые в истории оставило ее в идейном вакууме: никаких проектных ценностей для России пока не видно. Вменить нашим народам ценности “Западного” проекта, прямо скажем, не удалось. Однако у России все еще остался некоторый оборонно-технический и образовательный потенциал, и “западные” проектанты не желают допустить, чтобы какой-либо другой глобальный проект захватил эту территорию. Следовательно, надо превратить ее в пустыню, населенную агрессивными и неконструктивными племенами. До тех пор, пока “Западный” проект был “единым и неделимым”, с Россией можно было бороться на технологическом уровне. Но теперь, когда он зашатался, требуются более жесткие и решительные меры. Что мы и наблюдаем на практике.

Теоретически после распада “Западного” проекта возможен и другой путь развития. Этот отказ и от оставшихся библейских догматов. Однако в этом случае придется формулировать новую догматику проектного масштаба.

Как бы то ни было, неизбежный распад “Западного” проекта приведет к сложному процессу борьбы уже существующих глобальных проектов в попытках усилить свое влияние или просто возродиться. Главными из них, по всей видимости, на первом этапе станут два: Исламский и “Красный”. Первый — в силу своей очевидной на сегодня мощи, второй — как гарант сохранения “технологической цивилизации”. И если Россия хочет играть в ближайшие десятилетия хоть какую-нибудь роль в мире, а то и просто сохраниться как государство, нам жизненно необходимо с предельной активностью реанимировать оставшиеся от времен социализма механизмы и технологии и попытаться создать новую российскую проектную идеологию.

Кто найдет выход из идейного тупика?
Таким образом, современная ситуация предоставляет нам (России) совершенно уникальные возможности. Почему именно нам?

Дело в том, что западное общество жестко тоталитарно. Любые попытки заниматься чем-то, не одобренным официальной идеологией, неуклонно преследуются. Наказания, правда, помягче, чем те, что применялись в СССР. Людям всего лишь закрывают возможности карьерного роста. Даже если школьник начинает в своих рассуждениях и высказываниях противоречить основополагающим догмам, то можно смело сказать — хорошего образования он уже не сможет получить никогда. Вместе с тем существуют разного рода институты и механизмы, предназначенные контролировать положение так, чтобы не завести его в тупик, — при критическом развитии ситуации снимаются запреты на вольную мысль. Этот механизм действовал неоднократно на протяжении нескольких веков.

В последний раз он был пущен в ход совсем недавно, когда Фрэнсис Фукуяма, известный тем, что двадцать лет тому назад написал книжку “Конец истории”, опубликовал в первом номере журнала “Foreign Affairs” за 2012 год статью под названием “Будущее истории”. Коротко перескажу своими словами этот знаменательный текст.

Мы уткнулись в идейный тупик, — пишет Фукуяма. — Современный капитализм умирает у нас на глазах, и по этой причине нам нужная новая идеология. Сочинить ее на старом фундаменте мы не можем потому, что нас сдерживает слишком много запретов. Однако давайте отдадим себе отчет в том, что эти запреты появились в результате противоборства с СССР и вообще с “Красным” проектом. Этого проекта теперь нет, и потому мы можем снять все запреты и дать свободу творчеству, народу. Пусть, дескать, народ сочинит нам новую капиталистическую идеологию. Он даже рисует забавную картинку: “Представьте на мгновение неизвестного сочинителя, который, ютясь где-нибудь на чердаке, пытается сформулировать идеологию будущего, способную обеспечить реалистичный путь к миру со здоровым обществом среднего класса и прочной демократией”. Однако Фукуяма тут же предупреждает: есть четыре пункта, от которых ни в коем случае нельзя отказаться. Это частная собственность, свобода, демократия и “средний” класс.

Понятно, почему в этот перечень затесался “средний” класс, который вообще-то не имеет никакого отношения к философским понятиям. Именно он, “средний” класс, собственно, и требует наличия частной собственности, свободы и демократии. Бедным эти блага ни к чему — им от них ни жарко, ни холодно. А богатым свобода и демократия не нужны, потому что свою собственность они могут защитить самостоятельно. Таким образом, “средний” класс становится очень важным связующим звеном.

Итак, Запад открыто заявил, что объявляет конкурс на новую идеологию. И здесь мы сталкиваемся с совершенно любопытной вещью. Мировоззрение, философия, тщательно проработанная и многократно переписанная история Запада создавались в последние сто лет в ходе борьбы с коммунистической идеологией, одним из ключевых элементов которой является тезис о конце капитализма. Соответственно, в западной модели, в либеральной философии и прочих построениях капитализм принципиально бесконечен. По этой причине новая философия, которую предлагает разрабатывать Фукуяма, если и будет разработана, станет всего лишь обновлением капитализма.

Возможно ли такое обновление?
Давайте разберемся, откуда в коммунистической идеологии взялся тезис о конце капитализма? Мы привыкли считать, что его придумал Карл Маркс и что он естественно вытекает из Марксовой теории смены формаций. Но тогда возникает другой вопрос: почему Маркс решил заниматься теорией смены формаций? А дело вот в чем. Маркс как ученый — не как идеолог и пропагандист, а именно как ученый — политэконом. Политэкономия как наука появилась в конце XVIII века, и разработал ее Адам Смит, потом подхватил Давид Рикардо, и Маркс, в некотором смысле, был продолжателем их традиции. Так вот тезис о конце капитализма появился у Адама Смита, и не исключено, что Маркс и занялся-то концепцией смены формаций, потому что понимал, что капитализм конечен. Ему было интересно разобраться, каким будет посткапиталистическое общество.

Согласно Адаму Смиту, уровень разделения труда в конкретном обществе определяется масштабами этого общества, то есть рынком. Чем больше рынок, тем глубже может быть разделение труда. (Объясню этот тезис, что на называется, “на пальцах”. Предположим, есть некая деревня, в которой сто дворов. Так вот, хоть умри, но строить паровозы там невозможно. Не тот масштаб.) Со времен Смита этот тезис получил массу подтверждений, и из него вытекает довольно простое следствие — с какого-то момента, с какого-то уровня разделения труда дальнейшее разделение может происходить только путем расширения рынка.

И вот в наши дни мир зашел в ситуацию, которую Адам Смит и даже Маркс описывали как абстрактную, чисто гипотетическую. Сегодня она стала вполне конкретной. Расширение рынков более невозможно. Следовательно, невозможно и дальнейшее углубление разделения труда в рамках существующей модели экономики. Конечно, можно попытаться сделать это в какой-то отдельной отрасли, но никак не во всей экономике в целом. Не получится. Отсюда следует вывод — современный капитализм закончился. Нынешний кризис — это кризис конца капитализма. У него больше нет ресурса развития. Развиваться далее в тисках капиталистической идеологии мир не может.

С точки зрения человечества, это не самая большая беда. Только в Европе и только за последние две тысячи лет сменились по крайней мере две базовые модели экономического развития, о чем я уже говорил выше. Ничто не мешает произойти еще одной смене.

Поэтому мне представляется, что сегодня ключевым моментом является поиск нового механизма развития и нового языка, на котором это развитие можно описать. Тот, кто это сделает, станет цивилизационным чемпионом на ближайшие лет двести-триста. Из всего сказанного выше ясно, что сделать это можно только за пределами западного мира. И я не могу отыскать на карте страну, кроме России, где могла бы родиться новая идея.

_________________
Let it be.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему       Список форумов Forum.profintel.ru -> Экономика Часовой пояс: GMT + 6
Страница 1 из 1

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах
Вы не можете вкладывать файлы
Вы не можете скачивать файлы